На фасаде одного из кафе я обнаружил рукописный плакат, извещавший, что "продавцам газет "Франс", "Юньон", Тазетт де Франс", "Конститюсьонель" и прочих поганых листков категорически запрещается заходить в кафе и предлагать публике свои газеты". Я пожалел, что это было не главное городское кафе. Мне очень хотелось узнать, соответствует ли качество подаваемых здесь напитков качеству интеллектуальных бесед, ведущихся посетителями.
Наконец я нашел нужное мне кафе и занял место рядом с двумя мужчинами, которые сидели перед пустыми пивными кружками и что-то писали. Вслед за мной в кафе вошел и уселся неподалеку от нас гусарский офицер в грязной и ободранной форме.
— Опять офицер! — произнес один из моих соседей, отложив в сторону перо, — это, в конце концов, становится невыносимо. Военные ни из чего не способны извлечь уроки. Они и раньше шатались по кафе и ресторанам, а теперь опять взялись за свое. Лучше бы им дали какую-нибудь работу.
— А куда прикажешь идти офицеру, когда его мучает жажда?
— Я хочу, чтобы он не пил, а работал. Солдату не к лицу предаваться наслаждениям.
Тем временем офицер подозвал официанта и сказал ему:
— Принесите мне все, что угодно, лишь бы оно было очень горячим. Я уже пять дней об этом мечтаю. Да поживее, я очень тороплюсь.
В кафе вошел еще один господин и присел за стол к моим соседям.
— Так и есть, — вполголоса сказал он, — я только что беседовал с одним офицером, сопровождавшим господина Тьера в его поездке в Орлеан. Тьер получил от фон дер Танна телеграмму, в которой сообщалось, что Базен капитулировал.
— Немецкая телеграмма — фальшивка. Ее послали, чтобы подорвать нашу готовность к сопротивлению.
— Телеграмма отправлена на августейшее имя, а в таких случаях они не склонны шутить. Когда им хочется выкинуть номер, они пишут на имя генерала Подбельского[117], а не короля Вильгельма.
— Я не стану даже упоминать об этом в моей корреспонденции. Здесь встречаются такие горячие головы, что вполне могут спалить типографию. Знаю я их. Я собираюсь писать совсем о другом.
— И о чем же?
— Похоже, что Гарибальди с отрядом в шестьдесят тысяч человек сейчас находится в Безансоне и намеревается перерезать пруссакам все дороги. Тогда им точно каюк.
— Ты вот морочишь людям голову этим Гарибальди, кто-то другой вспомнил о Кателино[118], и каждый из вас лезет из кожи вон со своими выдумками. Главное, что это нравится подписчикам. И они, и вы довольны. А в сущности, от вас столько же вреда, сколько его было от газет, издававшихся во времена империи, которые только тем и занимались, что усыпляли общественное мнение. Вы же всех обманываете. Ну попробуйте хоть раз написать правду. Если Базен действительно капитулировал, то так и напишите: Базен капитулировал. Вы ведь не в состоянии влиять на ход реальных событий. Ваше дело — формировать общественное мнение. Так не морочьте людям головы.
— А как же быть с газетным материалом? С нас ведь не снимают ответственность за заполнение газетных полос. Сразу видно, что тебе никогда не орали страшным голосом прямо в ухо: "Надо добыть материал еще на четыре полосы".
Между тем слухи о капитуляции становились все настойчивее. Смутное беспокойство охватывало все большее число горожан. Повсеместно люди сбивались в группы и обсуждали новости, поступавшие из Меца.
— Надо заставить Шоле выложить всю правду, — сказал мне Омикур. — Он явно что-то знает.
Но в обеденное время Шоле не появился в гостинице. Куда он подевался? Этого никто не знал. Правда, благодаря его отсутствию мне удалось найти место за огромным обеденным столом, занимавшим все пространство столовой. Присутствовавшие на обеде плотнее сдвинули стулья, чтобы усадить за стол двенадцать или пятнадцать морских офицеров, прибывших из Гвианы и с Антильских островов для прохождения службы в Луарской армии. Кстати, компания, собравшаяся на обед в гостинице, выглядела весьма странно. Кого только тут не было. Одни явились в Тур, чтобы принять участие в спасении Франции. Другие — чтобы решить свои вопросы в префектуре и добиться заказов на какие-нибудь поставки. Кто-то приехал просто поглазеть на происходящее, а одна молодая брюнетка в фетровой шляпе, украшенной петушиным пером, приехала, чтобы себя показать. Поговаривали, что она была любовницей капитана вольных стрелков по фамилии Фальсакаппа.