Однажды после каникул Марилена привезла из дому тетрадку с переписанными стихами; какая-то» из доносчиц не оставила этого без внимания. «Oh quelle horreur!»[7] — шипели возмущенные монахини. В школу срочно вызвали Иоана Богдана. Он примчался с другого конца страны. Марилена обрадовалась, что приехал отец, а не Наталия. Он сидел, дожидаясь в приемной, пустынной и холодной, и улыбался. Усы у него уже начинали белеть. Он еще не знал, из-за чего его вызвали, но все же улыбался, уверенный, что из-за какой-нибудь ерунды. Марилена отлично знала отца и, увидев его сияющие глаза, поняла, что он как всегда на ее стороне.
— Чем ты им насолила?
— Стихами Франсуа Вийона, папа.
— Это мне ничего не говорит. Прочти-ка…
— Они на французском, папа.
— Тогда переведи, если можешь…
Она прочла:
— И все? Я не вижу в них ничего дурного…
— Есть и другие.
— Прочти.
Она прочла знаменитое четверостишие: «Я — Франсуа, чему не рад…»
— Гм, поговорю с директрисой. По-моему, она расшумелась из-за пустяка. Стихи совсем, невинные.
Марилена бросилась на шею. Отец! Он всегда вставал на ее защиту. Вот только не смог избавить ее от фрейлейн Вольман. Тут Наталия взяла верх… Марилену не исключили, зато поставили ей самую низкую оценку по поведению — серьезное наказание для такого высоконравственного учебного заведения…
…Выйдя из машины, Марилена увидела среди других барышень Иоану. Сестра была в розовом длинном платье и стояла под руку с кавалером. Лицо Иоаны сияло радостью. У Марилены сжалось сердце: вот на кого теперь обрушит Наталия все свои педагогические методы. Марилена помахала сестре, та послала ей воздушный поцелуй и прижалась щекой к плечу своего кавалера, а он счастливо, бессмысленно, по-дурацки улыбался. Марилене захотелось предупредить сестру, чтоб была поосторожней, наверняка аргусовы глаза матери следят за ней из толпы. Жилось Иоане немногим легче, чем Марилене. Все же каким-то чудом сестра избежала занятий музыкой, хотя у Иоаны в отличие от Марилены был слух, да и училась сестра в местном женском лицее «Кармен Сильва», тоже печально известном, но не со столь изнуряющим режимом, как Мариленин пансион «Нотр Дам». «Надо будет почаще звать ее к себе, — подумала Марилена. — Ливиу, кажется, с ней ладит»… Кто-то осыпал молодоженов пшеницей, — несколько зерен застряли у Марилены в волосах, несколько скатились за лиф платья.
— Надо, чтобы Иоана почаще бывала у нас. Ты, по-моему, нашел с ней общий язык.
— Иоана — прелесть! Мы ее научим бороться за свою независимость, разумеется, если она даст отставку своему недотепе. Смотри, как она на нем виснет, а что если увидит мать?..
На другой день утро выдалось холодное и сырое. Ливиу и Марилена, немного печально и немного растерянно, смотрели из окна спального вагона на выстроившихся на перроне стариков. Север держал под руку Богдана, Олимпия — Наталию. Последние минуты перед отъездом, — говорить уже не о чем, и с нетерпением ждешь, когда же поезд отправится. Пахло дождем и гарью. Марилена поежилась. Ливиу обнял ее за плечи.
— Следи, чтоб она не простыла, — наказала Наталия.
— С едой поосторожней, — добавила Олимпия.
— Не давай ей курить.
— Говорят, итальянцы кормят кошатиной…