– Бред! Я даже не знаю, куда я попал!
– В свой внутренний мир воспоминаний, – отвечает вторая слепая.
– Ну да. Конечно же… в свой внутренний мир воспоминаний…
Стоп! Это слова доктора Больцмана. Откуда вы о них знаете?
– Мы знаем о тебе многое
Тон, с которым они говорят, их вид и их уверенность вызывают у меня отторжение. После долгой паузы я спрашиваю:
– Меня отключали вы?
– Можно и так сказать
– Почему?
– Видишь ли, ты живешь чужой жизнью
– Как так? Опять бред какой-то. Какая такая чужая жизнь? Моя жизнь – это моя жизнь! И мне она нравится! Она не может быть мне чужой?
– И все-таки она чужая
– Кто вы вообще такие, чтобы решать, что мне подходит, а что не подходит?
– Ты забыл, где находишься? Ты в своем внутреннем мире, в своем. Мы всего лишь его части. Мы – это ты
– Вы думаете, я вам верю?
– А тебе и не нужно верить. Все уже сделано. Ты сам все это устроил: сам себя отключал, сам себя сюда заманил, сам для себя оставил следы, чтобы открыть нужные двери. Теперь ты понимаешь, от кого на самом деле избавляются? Ты и есть твоя Проблема, и ты здесь и останешься. В мои уши плавно вливается странный гул, похожий на гул самолета.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
Щелчок замка. Дверь распахивается, и я вхожу внутрь квартиры.
В моем убежище тихо. Если вообще клоповник в четыре стены можно назвать убежищем, то да, – это мое убежище.
Мои хромоногие мысли плетутся впереди меня. Не снимая черное кашемировое пальто и грязную обувь, я ступаю по ворсистому ковру. Не люблю порядок и современную мебель. Именно такая полуразрушенная квартира мне и подошла.
Больцман мертв. Его ассистент тоже. Сегодня я сделал фотографии, на которых они изображены сразу же после смерти. Я достаю снимки и закрепляю их канцелярскими кнопками на стенах. Портрет Ленни, – как икона, как главная моя драгоценность, висит над кроватью.
Прошлая жизнь все еще пытается найти меня, жужжа сотовым телефоном. Я не обращаю внимания на вибрацию и разматываю пластырь, которым перевязаны мои руки. Пластырь необходим мне в людных местах, чтобы ненароком не дотронуться до случайного человека кожей пальцев. Иначе я тут же почувствую чужую боль. А она мне не нужна.
Я подпираю кулаком подбородок, нахожу телевизионный пульт и включаю ящик. Телевизор не показывает, но изображение есть. Я принимаю сигнал на частоте, доступной только для меня
Облака
Карусель
Ядерный взрыв
Скачущий мяч
Фотографии
Взлетная полоса
Хромоножки
Дверь
ТРБКЕ
Два червя ползут по обочине, на ходу пожирая пыль. Рядом стоящий указатель с надписью «Трбке» привычно горбится под тяжестью воздуха и ждет заката. Когда-то тут были кузнечики. Обычные кузнечики, поющие в унисон с травой и задающие ритм всему живому. Сейчас здесь нет даже сорняков.
Дорога в город Трбке выглядит ровной и чистой. Но это впечатление обманчиво. Она примет только того, кто знает, как по ней ехать. Город Трбке – дитя ветров. Он подставляет румяные щеки настырным ласкам солнца, купаясь в собственной лени. Словно пирог удравшей невесты, брошен он в Долину Камня. Город Каменщиков, город, одетый в фату из рыжей пыли, Трбке одинок в своем царственном молчании среди золотых песков и скупой живности. Стаи сонных городских птиц бесцельно летают над крышами. Жизнь консервируется, закутывается в тишину. И в городских закоулках, где пресс безмолвия достигает пика, в ожидании неминуемой смерти, ссорятся взъерошенные крысы3.
Внимательно выслушав каменщицу, Блюм рассказал Эдуарде, что лет десять назад ее отец Борис Шталь точно так же приходил к нему и задавал похожий вопрос. Борис хотел знать, почему у него, у обычного каменщика, в затылке оказались гвозди. Блюм поведал Эдуарде о том, что Трбке – не просто Город Каменщиков, а место, куда раньше ссылали самых жестоких убийц, насильников и извращенцев. Заключенных отправляли сюда не просто на исправительные работы. Их ждала вечная резервация в долине камня. Звери сорвались с цепей и радостно стали рвать друг другу глотки. Молотки превращались в оружие. Пробивались черепа, по ночам долго не стихали крики. Желтая пыль улиц проворно впитывала лужи крови и оттого навсегда стала оранжевой. Дети и внуки первых поселенцев рождались либо больными, либо мертвыми.
3
Разделение текста в рассказе «Трбке» не является ошибкой, а является частью авторского замысла по параллельному повествованию.