— Это бессмыслица какая-то, — наконец, произнесла она хрипло, словно сорвала голос от крика. — Всё, что я видела — не имеет смысла. — То, что совершила её мать, случилось не на кухне. Нет, Маргарет Деверо очень крепко привязала верёвку к поручням, окружающим мезонин[1]. Её красивая лаковая туфелька на шпильке лежала на сияющем кафельном полу с шахматным узором в прихожей Большого Дома. Когда Елена увидела блестящую вишнёвую туфельку, то на долю секунды в сердце вспыхнула надежда, что мама, наконец, вернулась к ним, наконец, прекратила плакать… и кричать. Тогда Елена подняла голову и увидела то, что никогда не исчезнет из её памяти. — Просто огромная нелепица.
Рафаэль ничего не сказал, но она ни на йоту не сомневалась, что всё его внимание приковано к ней.
— Я думала, — произнесла она, вцепившись в его плечи, — что кошмары прекратятся после того, как убью Слейтера. Он больше не причинит вред дорогим мне людям. Так почему же они продолжают терзать меня?
Голос Елены дрожал, но не от страха, а от тяжёлой беспомощной ярости.
— Воспоминания делают нас теми, кем мы являемся, — ответил Рафаэль, повторяя те же слова, которые однажды говорила ему она. — Даже самые жуткие.
Елена ощущала под ладонью биение его сердца — спокойное, ровное, уверенное, как всегда.
— Я никогда не забуду, — прошептала Елена. — Но хотелось бы, чтобы они перестали меня мучить.
Произнесённое заставило её почувствовать себя предательницей, желать подобного, когда Ари и Бэль ощутили тот кошмар наяву, и которого не смогла забыть мать.
— Так и будет, — сказал он уверенно. — Обещаю.
И поскольку Рафаэль никогда не нарушал обещаний, Елена позволила держать себя в объятиях до конца ночи. Рассветное зарево пробралось в комнату, тихо ступая на пальчиках и оставляя золотистые и розовые следы на полу, когда Елену поглотил сладкий безмятежный сон. Но покой, казалось, длился всего мгновение.
«Елена», — свежая прохладная волна врезалась в сознание. Елена, ещё сонная, открыла глаза и обнаружила что одна в постели. Солнечный свет заливал кровать, дождевые тучи рассеялись, открывая взору поразительную лазурь неба за окном.
— Рафаэль. — Елена взглянула на часы, стоящие на тумбочке рядом с кроватью — время близилось к обеду. Она потёрла глаза и села в кровати. — В чём дело?
«Случилось нечто, требующее твоих навыков».
Все её чувства встрепенулись в предвкушении, казалось, что ментальные шестерёнки пришли в движение с такой же сладостной болью, какую она почувствовала во всем теле, когда потянулась.
«Где я тебе нужна?»
«Школа на севере, имени Элеоноры Ванд…»
Её руки упали, внутри всё похолодело от страха.
«Я знаю, как называется эта школа. В неё ходят мои сёстры».
ГЛАВА 3
Первой Елену заметила десятилетняя Эвелин. Её глаза широко распахнулись от удивления, когда она увидела, как Елена, попрощавшись с ангелом, который проводил её по кратчайшему пути, расправила крылья и плавно приземлилась в главном дворе частной элитной средней школы. Безупречность бархатистого зелёного газона нарушали кое-где валяющиеся опавшие листья. От приземления Елены в воздухе возникли маленькие вихри из молодых травинок и пожухлых коричневых листьев, словно раздражённые дервиши[2], кружащие в танце. Елена сложила крылья и поздоровалась кивком со своей младшей сводной сестрой. Эвелин неуверенно подняла руку, чтобы помахать в ответ, но Аметист, на три года старше своей сестры, перехватила её ладошку и притянула к себе. Тёмно-синие глаза, такие же, как у её матери Гвендолин, предупреждали не приближаться.
Елена понимала почему. Они с Джеффри не разговаривали на протяжении десяти лет после того, как он вышвырнул её вон, вплоть до тех жестоких событий, после которых Елена стала обладательницей крыльев цвета полуночи и багрянца. И, кроме того, что от неё отказались, на какое-то время ей запретили приближаться к школе. В результате, она не смогла по-настоящему сблизиться со своими сводными сёстрами. Они знали о существовании друг друга, но помимо этого, оставались незнакомцами. Между ними не наблюдалось даже отдалённого сходства, подтверждающего родство. У Елены были светлые, почти белые волосы и кожа с отпечатком поцелуев Марокканского солнца, не говоря уже о высоком росте. Девочки же унаследовали великолепные волосы своей матери цвета воронова крыла и хрупкое телосложение, а их кожа, словно густые сливки, могла пристыдить даже английскую розу. Эвелин ещё была присуща пухлость ребёнка, но утончённостью и аристократичностью она напоминала Гвендолин.
Обе жены Джеффри оставили частичку себя в детях.
Елена отвернулась от сестёр, в глазах которых читались насторожённость, а так же напряжённость с острым осуждением, и бегло осмотрела остальных людей на крыльце. Несколько девочек, одетых в бордовую с белым униформу, толпились небольшой группкой позади Эвелин и Аметист вместе с взрослыми, скорее всего, учителями. Елена нигде не видела Рафаэля, а значит, он либо внутри внушительного здания из белого кирпича, либо за пределами обвитых плющом стен в большом внутреннем дворе — там ученицы обедали, сидели на траве и играли в игры.
Елена хорошо знала обстановку, потому что постаралась всё разузнать. Её не волновало, что их троих связывали только ледяные узы крови Джеффри. Эвелин и Аметист для неё оставались сёстрами, и она считала своей обязанностью присматривать за ними. Если она им понадобится, то сразу же примчит на помощь… поскольку не смогла этого сделать для Ари и Бэль.
Елена с тяжёлым сердцем, в которое будто вонзались острые металлические шипы, направилась к входу. Тогда она увидела, как Эвелин отбросила руку старшей сестры и побежала вниз по ступенькам, прямиком к Елене.
— Ты не вампир.
Выбитая из колеи выражением вызова и непокорности на маленьком личике и в сжатых кулачках, Елена ответила:
— Нет.
На короткое мгновение их взгляды встретились — серые глаза встретились с сизыми, и у Елены возникло впечатление, что её оценивают.
— Ты знаешь, что произошло? — наконец спросила Эвелин.
Елена нахмурилась, взглянула на крыльцо и увидела, что никто больше даже не пытается подойти ближе: казалось, взрослые шокированы так же сильно, как и большинство девочек. Она снова взглянула на сестру, преодолев желание прикоснуться к ней, прижать к себе.
— Хочешь мне что-то рассказать?
— Это было ужасно, — прошептала Эвелин, страх исказил её нежное личико, лицо ребёнка, а не взрослой девушки, которой она станет в будущем. — Я пошла в общежитие, Селии нигде не было, хотя мы договорились встретиться, только лужи крови повсюду. И я не могу найти Бетс.
— Ты их нашла? — защитный инстинкт оскалился, словно дикий зверь. Елена подумала, что больше не позволит ни одному монстру отобрать у неё сестёр. — Что ты видела?
Внутри у Елены всё сжалось, к горлу подкатил ком.
— Больше ничего, — призналась Эвелин. Волна облегчения чуть не сбила Елену с ног. — Миссис Хил услышала мой крик и почти сразу вытащила меня за двери. Потом нам всем сказали ждать здесь, и я слышала шорох крыльев… но не видела твоего архангела.
Тогда Елена заметила, что серые глаза девочки, такие же, как у Джеффри, горят проницательностью и почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось, ведь она тоже оставалась дочерью своего отца, по крайней мере, в какой-то части своей души.
— Я со всем разберусь, — пообещала Елена. — Но ты должна вернуться к Аметист, пока мы работаем.
Если Рафаэль позвал её, то, возможно, это дело рук обезумевшего вампира.
Эвелин развернулась, побежала обратно на крыльцо и прижалась к старшей сестре.
«Рафаэль».
Какое-то мгновение в ответ раздавалась лишь безграничная тишина. Елена не услышала ни глубокого голоса, сочащегося высокомерием из-за многих прожитых веков. Ни порывов ветра, ни шума дождя. И когда он, наконец, загремел в её голове, Елену почти свалила с ног необузданная сила. Его сила.
1
мезонин — надстройка над средней частью жилого дома, часто имеет балкон. Она часто имеет форму креста или квадрата, иногда шестигранника. Может иметь форму цилиндра, реже восьмигранника. Часто эта надстройка не носит функциональный характер, а просто является декоративным элементом.
2
Дервиш (перс. — Бедняк, нищий) — мусульманский аналог монаха, аскета, приверженец суфизма.