Липа трепетала от зябкой дрожи, отвечала срывающимся полушопотом:
— А я завидала тебя, как ты только на крыльцо взошел, да притаилась за дверью. Не хотелось, чтоб дядя увидел. Не хочет он, чтобы мы встречались. Угнал бы сразу к соседям.
— Бирюк истый твой дядя, — сказал Аниська. — А ты сделала, что я просил?
— Все, Анися, разузнала. Шаров с прасолами угощается. Слыхала — на «скачок» выезжать завтра утром будут.
— Ах ты, родимушка мои!
Аниська до хруста в суставах прижал к себе девичье тело, жадно целуя прохладные щеки.
Вдыхая кисловатый запах овчины, Липа прятала голову на груди парня, продолжала докладывать:
— А Кобцы с Малаховым у Коротьковых сидят. Я все передала им, что ты просил… Анися, дружечка! Не езди в ночь, пережди до утра.
Аниська грустно улыбался:
— Эх, Липа! Гулять-то нам некогда. Только и надежды на «скачок».
— Не пустят вас туда, так и знай, — вздохнула Липа.
Шальной порыв ветра унес этот вздох в студеную темь, сердито зашипел сметенными с крыши снежинками. Снежинки таяли на горячих Аниськиных щеках, скатывались холодными слезами. Аниська вздрагивал, прислушиваясь. На проулке, несмотря на поздний час, все еще не утихали людской гомон, визг полозьев.
Прижимая к себе девушку, томясь тягостным чувством, Аниська заговорил:
— Эх, Липа… и сам не знаю, что делать! Мыкаюсь, как неприкаянный. Кидаюсь в самое пекло — и не знаю зачем. Иногда так взял бы и скрутил кого-нибудь насмерть… так давит под сердцем.
Аниська помолчал.
— Не знаю, что делается на свете, не знаю… Так, кажись, идешь и идешь без конца и краю в темноте. И как вспомнишь, что никогда не кончится такая жизнь, сумно[29] становится. А может, и есть где конец этой темноте, да не знаем мы. Вот иногда захочется кинуться на промыслы в город, да подумаешь — непривычный я. Не хочется свое родимое покидать. Будто приросли мы к этим проклятым гирлам, и силушки нет оторваться. Ну, прощай, Липушка! Пойду кликать товарищей.
Липа вдруг порывисто ухватилась за Аниськино плечо.
— Анися, милый, постой, я еще не все сказала тебе… Засватали меня…
— Кто?
— Казак здешний… Сидельников.
Аниська вцепился рукой в обледеневший балясик крыльца. Стоял долго не двигаясь, Липа плакала, припав к его груди.
— Не знаю. Что мне делать, Анисенька? Посоветуй.
— Я зараз с дядей твоим поговорю. Как же это так? Разве я не могу взять тебя замуж? На жизнь свою я заработаю. Придет весна — рыбалить буду, как никто в хуторе, и без казацства ихнего проживем.
Аниська рванулся к двери куреня.
— Анися, только не сейчас… Не надо, милый, — стараясь удержать парня, пугливо зашептала Липа. — Они будут измываться надо мной.
В сенях застучали. Липа спрыгнула с крыльца, метнулась за угол.
— Олимпиада! — гнусаво кликнул вышедший на крыльцо хозяин — дядя Липы. — Где ее черти занесли? Липка!
Казак плохо видел со свету, нащупывая ногами ступеньки, готовился сойти с крыльца. Ему загородил дорогу Аниська. Ярость лихорадила его, но он сдержал себя, оказал спокойно-просительно:
— Мирон Васильевич, не отдавайте Липу замуж. Я за нее свататься буду.
Казак удивленно вскрикнул, пригнувшись, долго с любопытством разглядывал Аниську, будто не узнавал его или совсем забыл, что недавно видел в своем курене.
— Ты что? Откудова заявился? — негодующе и насмешливо спросил Мирон Васильевич.
Аниська ударил себя кулаком в грудь.
— Она вам не чужая, а мне — как думаете? А? Мирон Васильевич! Я люблю Липу и свататься за нее буду! Я! — выкрикивал он, наступая на казака.
Мирон Васильевич оторопело пятился к двери и вдруг, захлопнув дверь перед самым носом Аниськи, крикнул:
— Гольтепа! Хамлюга! Вон с моего двора!
Аниська налег плечом на дверь, но та оказалась запертой на засов. Тогда, словно в беспамятстве, он спрыгнул в сугроб, подскочив к окну, загремел кулаками по раме:
— Дядя Илья! Шкорка! Вылазьте из чигоманского гнезда! Запалю-ю-у!
Ничего не зная о случившемся, Панфил, Илья и Васька выбежали из хаты, кинулись к подводам, Аниська метался по двору. С трудом удалось Панфилу и Илье успокоить его. Усадив товарища в сани, рыбаки поспешно выехали со двора, Аниська неистово дергал вожжи, бешено хлестал лошадей. Нескончаемая холодная тьма неслась ему навстречу.
Малахов и Кобцы вяло тянули у Коротькова водку. Аниська отвел Малахова в сени, нетерпеливо зашептал:
— Яков Иванович, давайте ехать. Медлить нечего.
Малахов недоуменно всмотрелся в перекошенное бледное лицо Аниськи.