Широкое пространство, как бы служившее воротами для прохода красной рыбы из Таганрогского залива в Дон, было по существу отнято у кагальницких, мержановских, чулекских рыбаков. Весть об этом быстро разнеслась по хутору, по тоням и промыслам, по рыбачьим становищам.
Сначала ватага Полякила и его компания рыбалили на новом участке только ночью. Заставы кордонников добросовестно охраняли их от вмешательства других ватаг. Но потом прасолы осмелели, и острогрудые дубы и байды днем, на виду у всех, кружили у устья Дона, пробираясь до самого гирла Каланчи.
Рыба шла мощными косяками, наталкиваясь на выставленные сети. Перетяги с крючьями падали на дно моря под тяжестью осетров и севрюг. Рыбаки не успевали выбирать «посуду». Многие ходили с перешибленными руками. Еще живая, снимаемая с крючков севрюга одним ударом хвоста калечила неопытных рыбаков.
Тут же, на плавающей по морю шаланде образовался промысел по разделке красной рыбы. Вспарывались белые брюха пятнисто-серых, с рубчатыми спинами, севрюг. Черносизые комья икры вываливались в проволочные решета. Грязные, мокрые с ног до головы от рыбьей слизи, икорщики пробивали икру над круглыми чанами. Икра заливалась теплым пахучим рассолом, отжималась дюжими багрово-черными руками. Вязкие зернистые слитки ее превращались на глазах в ходкий, дорогой товар, радовали прасольский взор. Упругие прозрачные балыки, развешанные на перевязях, покачивались на легком ветру, сочась золотистым жиром.
Полякин и Леденцов лично присутствовали на облове откупленного участка. Они ночевали в пловучем коше, вместе с рыбаками пили самогон, ели из общего котла. Стараясь задобрить рыбаков, прасолы были в обращении с ними радушны и щедры.
30 мая ранним утром ватага Полякина и Леденцова по обыкновению выехала на красноловье. Низовый прохладный ветер туго надувал паруса, нес с Черноморья пресный запах дождя и соли. Лиловые тучи подымались с юга. По морю пробегали взъерошенные пятна: это гуляли, разбивая волны в брызги, легкие шквалы.
Прибыв на место, ватаги тотчас же принялись за выборку перетяг и высыпку неводов.
Осип Васильевич и Григорий Леденцов, оба в новых бахилах[38] и лоснившихся от сырости плащах, стояли на скользких подмостках дуба, следя за выборкой крючьев.
Моросил дождь. Устье Дона и даль моря были затянуты мглой. Григорий Леденцов смотрел в бинокль в сторону моря, часто вытирая полой рубахи мокнущие стекла. Море тревожило его, со стороны залива ежечасно могла нагрянуть беда. Рыбалившие неподалеку кагальницкие и мержановские рыбаки уже давно точили против него и Полякина зубы и с минуты на минуту могли вступить в бой за свой участок. Поэтому прасолы боялись не охраны, которой не существовало для них, а мирных, безоружных рыбаков. Дозоров, обычно охранявших входы в устье Дона, сегодня не было видно; зато, на взморье, совсем близко белели острые треугольники мержановских и кагальницких дубов.
— Что-то не видать катеров! Уж не думает ли есаул Миронов обзнакомить нас с приморцами, — сказал Леденцов, не отнимая от глаз тяжелого цейсовского бинокля.
— Боже упаси, Гришенька! — испуганно ответил Осип Васильевич. — Этой оказии нам и за деньги не надо. Иначе достукаемся с тобой бабаек по шеям.
В это время на берегу моря, у хутора Мержановского, совершалось то, чего так боялись увлекшиеся обловом прасолы.
Еще на рассеете вернулись с моря обстрелянные охраной в законной полосе рыбаки. Весть о неслыханной наглости охраны взволновала хутор.
Аниська ночевал у Федора Приймы. Угрожающий топот бегущих по улице людей разбудил его. Он вскочил, стал быстро одеваться. Наказав Липе не показываться на улицу, выбежал во двор. От ворот шел Прийма. Его добродушно-флегматичное лицо выражало тревогу.
— Что случилось? — спросил Аниська.
— А ты хиба не чув? Прасола таки жаднючи, что у честных рыбалок кусок из-под носу украли. Мабуть, запретного им мало, каплюгам!
Аниська уже слыхал о жульнической проделке прасолов.
— Дядя Федор, — сказал он, ощущая прилив знакомой злобы, — Подошло-таки время потрясти их, поквитаться.
Прийма махнул рукой.
— С прасолами тот расквитается, у кого грошей богато.
— Мы и без грошей попробуем! — крикнул Аниська и побежал со двора.
Из-под горы наплывал грозный нарастающий шум. Аниська словно на крыльях слетел с обрыва. За ним, не отставая, бежали товарищи.