Посему, о, единственное утешение всех грешных сердец и прибежище провинившихся, к коему устремляется иное от слез влажное око, иное израненное и страждущее сердце, — будь же благодатной посредницей и примирительницей между мной и Вечной Премудростью![496] Подумай, подумай, Царица, милостивая и несравненная: от нас, от грешников, ты имеешь всякое поклонение! Что сделало тебя Матерью Божией, сосудом, в котором сладостно водворилась Вечная Премудрость? О, Госпожа, наши, несчастных людей, прегрешения! Как бы иначе ты могла называться Матерью благодати и милосердия, если не из-за нашей убогости — убогости тех, кто твоей благодати и милосердия требует? Наша нищета тебя сотворила богатой, наши пороки вознесли тебя выше всех благородных творений.
Эй, обрати ко мне, несчастному, очи своего милосердия, никогда не отвращавшая доброго сердца ни от единого грешника, ни от одного безутешного человека, и прими меня под защиту свою, ибо в тебе — мое утешение и прибежище... Вот иная душа, прозябает в грехе. Отрицая Бога, сомневаясь в Нем, прискорбным образом от Него отделяясь, она распрощалась с Богом и всеми небесными силами, [но], обратившись к тебе, была милостиво тобою хранима, пока твоим благодатным заступничеством снова не вошла в благодать. И есть ли грешник, совершивший немало убийств и прочих злодейств, который, вспомнив о тебе, не обрел бы дерзновения [к Богу]? Избранная, единственная отрада для нас, бедных грешников, исполненная заботы о грешных людях бесконечная благость Божья так тебя сотворила, чтобы нам жаждать ее благодаря Твоей изобильно изливающейся благости. Посмотри, когда моя душа старательно размышляет о тебе, то возвышается дух мой, и будет, мне кажется, правильным, чтобы (если такое возможно) сердце мое с очами, полными слез, стало скакать от радости к самым устам, — так в душе моей растекается имя Твое, подобно меду густому. Ты ведь именуешься «Матерью», «Царицею милосердия»[497]. Эй, милая Мать, эй, любезная Царица бесконечного милосердия! О, что за имя! Сколь бездонна сущность той, чье имя столь благодатно! Бренчание струн — да разве когда-нибудь звучало оно в смятенном сердце так благостно, как звучит твое пречистое имя в наших сокрушенных сердцах? Перед сим возвышенным именем следует по праву склониться всякой главе! Да и всякому колену надлежит преклониться пред ним! Как часто ты[498] обращала в бегство от нас враждебную силу озлобленных духов! Как часто ты прикрывала от беспощадной справедливости строгого Судии, как часто добивалась для нас от Него благодати и радости! Эй, что же нам, бедным грешникам, на это сказать, как отблагодарить ее за столь великое благо? Если все ангельские языки, все чистые духи и души, небеса и земля, и все заключенное в них не умеют как должно восславить ее достоинство и блаженство, ее милость и ее безмерную честь, то что делать нам, грешным сердцам? Станем действовать по своим возможностям, воздадим ей хвалу и благодарность. Ведь великое ее смирение взирает не на ничтожность даров, но на богатство воли.
Ах, милостивая Царица, не по праву ли радуется о тебе всяк женский пол! Ибо что же, неужто проклята Ева, когда-то вкусившая от плода? Благословенна будь Ева за то, что некогда принесла нам сладостный Плод с небеси![499] Никто да не рыдает больше о рае! Один рай утратили мы, а два обрели, ибо разве та не является раем, в которой возрос плод древа живаго, в которой заключено всякое наслаждение и ликование? Или Тот не является раем выше всех райских садов, в Коем, едва вкусив от плода Его, оживают умершие, из дланей, стоп и бока Которого бьют живые источники и орошают всю землю — источники неисчерпаемого милосердия, бесконечной премудрости, изобилующей сладости, пылкой любви и источник вечного жития? Воистину, Господи, вкусивший от плода сего, испивший из этих источников знает наверное, что два оные рая далеко превосходят рай на земле.
Избранная Царица, ты — дверь благодати, никогда не затворявшиеся врата сострадания. Скорей прейдут небеса и земля, нежели ты, не подав своей помощи, оставишь того, кто ее усердно искал. Потому, смотри, на тебя устремлен первый взор души моей, когда я встаю ото сна, и последний ее взор, когда я ко сну отхожу. Что бы ни приносили в дар [Богу] честные руки твои и ни предлагали Ему, каким бы малым то ни было само по себе, может ли — по причине достоинства Подательницы — быть в этом отказано, если ты умоляешь, Пречистая, возлюбленное Чадо свое? Посему, нежная избранница [Божья], прими ничтожные труды мои и простри их, чтобы, явленные твоими руками, они что-нибудь значили в очах всемогущего Бога. Ведь ты чистый сосуд красного золота — выплавленный с добавлением милостей, обложенный смарагдами, сапфирами и всякими добродетелями, один взгляд на который для очей Царя в небесах значит больше, чем вид всех творений. О несравненная, любезная Супружница Божья, когда царь Асфер пленился в сердце своем красотою прекрасной Есфири, она снискала в очах его милость больше всех других жен и нашла благоволение прежде всех них, так что он делал все, что бы ни пожелала она[500]. О превзошедшая красотою своею алые розы и всевозможные лилии, сколь же пленился Царь в небесах сияющей твоей чистотой, твоим кротким смирением, благоухающим букетом всех добродетелей и даров благодати! Или кто пленил дикого единорога, если не Ты?[501] Сколь бесконечное благоволение снискала в Его очах твоя, а не других людей, милая, нежная красота, в сравнении с которой меркнет всякая красота, как мерцание светлячка блекнет в сравнении с сиянием солнца. Какую изобилующую благодать ты обрела у Него для себя и для нас, лишенных благодати людей! Разве сумеет и сможет отказать тебе в чем-нибудь Владыка небесный? Ты, воистину, можешь изречь: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему»[502]. Ах, ты — Бога, а Бог — твой, оба же вы — вечное и не имеющее пределов любовное действо, в которое не проникнет никакая двойственность! Вспомни и не забудь о нас, нуждающихся бедняках, до сих пор влачащих свои скорбные дни в сей юдоли печали!
496
497
498
499
500
501