I. О лучезарное сияние вечного света, как, в этом явлении Своем, Ты совершенно угас, когда Тебя, умершего, сама душа моя обнимала с жалобой и хвалой у подножия креста на лоне Твоей скорбной Матери, так во мне угаси жгучее вожделение всяких пороков!
II. О чистое, ясное зерцало величия Божия, как поблекло Ты из-за любви ко мне! Очисти великие пятна моих злодеяний!
III. О дивный и светлый образ отеческой благостыни, как Тебя испачкали грязью! Восстанови обезображенный образ моей души!
IV. О Агнец невинный, как жестоко поступили с Тобой! Искупи и исправь мою позорную, грешную жизнь!
V. О Царь над всеми царями и Господь над всеми властителями, даруй мне, чтобы, как ныне душа моя, скорбя и тоскуя, обнимает Тебя, когда Ты всеми отвержен, так и она была с радостью объята Тобою в Твоем вечном сиянии![633]
I. О милостивая, пречистая Матерь, вспомни ныне неизбывную скорбь, которая овладела тобой, когда у тебя отымали от сердца твое мертвое Чадо,
II. Ужасное разделение с Ним,
III. Нетвердые шаги твоих ног,
IV. Горестное влечение сердца, тебя влекшее вспять,
V. И неколебимую верность Ему, сохраненную во всех Его страданиях только тобой до самого гроба.
Испроси у твоего любезного Чада, чтобы в страдании твоем и Его я превозмог все свои печали и скорби, чтобы заключил себя к Нему в гроб прочь от всех временных тягот, чтобы весь этот мир предстал предо мною как место изгнания, чтобы я испытывал бесконечную тоску лишь по Нему одному и чтобы неизменно, до гроба, я пребывал в хвале Ему и в служении тебе. Аминь.
Когда все сие было готово и записано на бумаге, ему оставалось еще немного доделать в том месте, где речь шла о возлюбленной нашей Владычице[634]. И он оставил там spacium[635], пока ему не будет даровано Богом то, что нужно туда занести. Ибо уже многие месяцы он оставался во внутренней очерствелости, так что с ним ничего не случалось. Тогда он припал к нашей Владычице, чтобы Она это исправила. И вот, как-то ночью, в канун праздника святого Доминика, когда тому уже пропели заутреню[636], ему явилось во сне, что он как бы находится в неких покоях. Когда же он в них оставался, пред ним предстал некий прекраснейший юноша, в благодати, с восхитительной арфой в руке, а с ним — другие четверо юношей, державших свирели. Тот, что был с арфой, подсел к брату и принялся бряцать на струнах, напевая благозвучную песнь. Брату было приятно послушать, и он сказал юноше: «Увы, почему бы тебе не прийти туда, где живу я, чтобы наделить меня возвышенным духом?» Юноша же спросил у брата: нет ли у него какого-нибудь упражнения, над которым он трудится долгое время? Брат вымолвил: «Да», а тот в ответ произнес: «Это тяжелое дело». Тогда юноша обратился к четверым со свирелями и сказал им играть. Но один из них отвечал, что и двоих будет достаточно. Однако арфист посчитал, что двоих маловато, напел кое-какую мелодию — хорошо знакомую ему самому, брату же не известную вовсе — и велел сыграть им всем вместе, что и было исполнено... Вдруг брат перестал видеть и слышать, как исполняется струнная музыка, ибо узрел, что юноши держат в руках сверх всякой меры восхитительный образ нашей возлюбленной Госпожи, нанесенный на плат. Образ был облачен в красно-пурпурное одеяние восточной работы[637], на которое нельзя было без восторга смотреть, фон же был белым, как снег. Брат весьма удивился и пришел в восхищение от образа. Он понял, что юноши хотят его завершить и заполняют в первую очередь фон. Они сказали [ему]: «Посмотри, как прирастает». И вот брат увидел, что фон завершен. Тогда один из юношей взял иглу с нитью и сделал на облачении, поверх него поперек, несколько очень красивых стежков, они были искусны и немало украшали дорогую Владычицу. Между тем очи брата отверзлись, и понял он: не может быть никакого сомнения, он получил позволение завершить фон, то самое spacium, и духовный образ, в чем ранее ему было отказано, ибо он привык к тому, что и все, прежде записанное, внятно сообщалось ему подобным же образом[638]. И утром он сразу доделал все до конца.
633
634
636
637
638