Возложите любовь вашего сердца на Него одного, ибо лишь Он — любезный утешитель сердец, чья любовь, и только она, подает благородство душе, в то время как все остальные любовники суть похитители ее благородства. Ах, вспомните, как любезная возлюбленная, милая святая Агнесса, нежно любила Его, всех же озорных, лукавых поклонников вменяла она ни во что. Если бы так поступали и вы, то как бы веселы были сегодня! Ну, что было, то было... Старайтесь теперь избегать всех людей, вести себя свято и во всякое время пребывать в сердцах ваших с Богом. Ибо посредством сего вы вернете упущенное и стяжаете новое богатство от Бога.
Письмо XII
Nigra sum, sed formosa, filiae Jerusalem, sicut tabernacula Cedar, sicut pellis Salomonis[902][903]
Так написано в Книге любви о возлюбившей душе.
Иерусалимские дщери удивленно смотрели на избранную жену царя Соломона, потому что она была столь черна и, однако, была самой любимой среди [его] ста сорока жен[904]. На это она отвечает исполненными тайны словами: «Nigra sum, etc. Черна я, но мила и красива», словно бы говоря: «Мне любезней благодатная, чудесная смуглость, нежели сияние света, лишенного благодати».
Ах, послушайте же вы, прекрасные дщери, что Дух Святой разумеет под этим. Кто сия смуглая, милая мавританка, столь угодная небесному Соломону? Смотрите, это ради Бога страждущий человек, которого вечное Солнце опаляет великим, горьким страданьем и искажает умиранием для этого мира при жизни, но зато и украшает сокровенного человека[905] благодатной и любезной людям красой. Кто, подобно маю, расцвел на небесных лугах, тот не обратит много вниманья на убранство мая, принадлежащего этому времени. Что ему до алых роз, фиалок и лилий, до цветов самых разных оттенков, если сердце его они ни в малой мере не трогают?
Чадо мое, чадо мое, зачем я буду говорить тебе благие слова, если очи мои полны слез, а мое сердце огня? Вот что творит любезное умерщвление, коим Бог нас умерщвляет в сем мире пред лицом многих прочих людей. О, возлюбленный Боже, об этом легко говорить и приятно послушать, но как тяжело сие пережить, пока это длится! Дитя мое, или Бог о нас позабыл, разве не ведает Он, что мы еще живы? О Господи Боже небес, прекрасный и милостивый и любезный, что-то Ты задумал о нас? Как может быть столь тяжела Твоя длань, если столь милостиво сердце Твое?
Ах, милостивый Владыка, когда со мной борется многократное умирание моего сердца и тела, то я спешу прогневаться на Тебя. О, но Ты изгоняешь гнев посредством благих помышлений, словно бы говоря: «Я ничего не делаю для того, чтобы ты впадал в гнев, Я тебя подвигаю к любви. Погляди на чудную совокупность мира [сего]. Посмотри на дивные, живые стены небесного Иерусалима, как светлы и нарядны камни этого города. Окрашенные когда-то страданием, ныне они так и сверкают! Вспомни также о многих своих близких друзьях. Пожалел для них Я страданий, и чем они стали? Но что сделалось с любезной святой Елизаветой? Павел был на этом свете изгоем. Той же дорогой шли Иов, Товий, Давид. Святой Афанасий страдал, как будто весь мир поклялся его умертвить[906]. Погляди, все святые проливали либо кровь сердца, либо кровь и тела, и сердца!»
Господи, это толкает меня прямиком в меня самого; и если порой возникает во мне нетерпенье, то я откровенно стыжусь и помышляю в себе: «Увы, кто я, что Ты, милостивый, всемогущий Господь, благоволишь меня уподобить Своим любезным друзьям, Своим милым святым? Я не достоин даже того, чтобы Ты вспоминал обо мне, несчастном и провинившемся человеке. Ах, дражайший Владыка, но как хотелось бы мне снискать Твою любовь и Твою милость, Твою утонченную и сладкую близость! Эй, Господи, убей, измучай меня, не щади меня в этом мире! Господи, посмотри, если бы я был самым славным и самым добрым человеком на целом свете, притом живущим достойнейшим образом, то пускай бы это иссохло во мне. А если бы это иссохло, то я бы желал, чтобы у меня в сердце и теле иссохла также природная цветущая красота юного естества тысячи прочих людей».
Вот что, Владыка, я говорю, когда остаюсь наедине с собою самим, — о, и больше того, когда Ты, любезный и дражайший Владыка, пребываешь со мною! Но если я, Господи, не повторяю сие во всякое время и не устремляю постоянно свой взор на Тебя, то я из-за этого Тебя еще не утратил — утро и вечер, лишь тогда миновал целый день. Господи, моя окаянная жизнь либо любезное избранье Твое, они сделали меня отвратительным пред лицом этого мира. Ну и пусть! Жаловаться ли мне на это? Нет, воистину, нет. Владыка, раб Твой Павел глаголет: «Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым»[907]. Если я, Господи, вижу, как тускнеет чело мое, иссыхают уста мои, скудеет моя естественная жизнерадостность, то возвожу очи горе и изрекаю: «Sicut pellis Salomonis, по-другому сказать, внешний человек славного, возлюбленного Соломона, который истаял и исчах на кресте, так что стал уже не похож на людей. Пусть вперед выступит тот, кто с Ним мог бы сравниться в скорбной отверженности! Господи, вот я прислоняю мой лик к Твоему, но он так на него непохож. Все мое страдание и поругание, моя уродливость, тленность, отверженность исчезают, подобно капельке в море. Ты также изрек: “Ego sum vermis et non homo”[908][909]. Ах, чудный червь, презренный всем этим миром, а ныне сверкающий ярче сияния солнца, — тот, кто часто имеет Тебя пред собою, как тому на что-нибудь жаловаться?
902
Дщери Иерусалимские, черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы
903
905
906
909