Отчего, ты думаешь, так получается, что столь многие начинают и немногие остаются? Увы, гвоздь неглубоко забит. Ему не за что зацепиться. У них — самый кончик раскаяния, другими словами: они желают быть добрыми, пока им сие не приносит скорбей. Но так не написано, написано вот как: «Neque mors neque vita neque creatura alia, etc.»[938][939]. Меня, Господи, ныне опечалил мой грех, и я сокрушаюсь о нем, мое же сердце переполняет уверенность, что ни скорбь, ни печаль, ни жизнь, ни смерть меня никогда не отлучит от Тебя. На сие есть у меня цельное произволение и твердая решимость.
Что, о Боже, может сделать усердие, по своей ревности подобное этому! Оно способно на все, и для него нет ничего ни тяжкого, ни невозможного. Возобладание над всем этим[940] таково, что оно не происходит по принуждению. Оно должно явиться из детской, сердечной любви — как непорочному дитятке становится грустно, если оно как-нибудь прогневит праведного отца своего.
Мы читаем: когда наш Господь захотел привести народ Израиля из страны Египетской в обетованную землю, то Он водил его целых XL лет [по пустыне], прежде чем тот водворился в нее. Сие Он творил потому, что испытывал их и дабы им сделалось ясно, что они носят в сердце своем, а особенно для того, чтобы они день изо дня укреплялись в забвении прежней страны и имели новую страну в вожделении. И несмотря на то, что Он мог бы все сие сделать в единый же миг, Ему, однако, не хотелось того совершить, ибо Господь естества сообщает Себя всякой вещи в соответствии с тем, насколько она способна к Его восприятию, как глаголет святой Дионисий[943]. Это видим мы каждый день на примере многих людей, коих Бог вывел [из привычного состояния] и нередко попускает, чтобы их умерщвляли, притом немалое время, прежде чем дарует им высшее совершенство.
Одно тебе следует знать несомненно: Бог не торопится ни в естественных, ни в сверхъестественных делах. Сие я пишу тебе для того, чтобы и ты не спешила ни в одном из своих дел. Святой Григорий глаголет, что Бог порой медлит со Своим даром, дабы тем больше разгорелось желание человека, а если человек остынет из-за этого промедления, то его желание не было настоящим[944]. Чем чище почва, тем более чисто воспринимается то, что в нее наливается.
Дитя мое, я нередко тебя увещал, и сие, мне сдается, относится к наилучшему: дабы во всех вещах тебе разжигать себя самое в любви к Богу. Если на это правильно посмотреть, то не бывает твореньица столь малого, чтобы оно тебя не продвинуло хотя бы на ступеньку ближе к Богу. Взгляни, чадо мое, насколько благ Бог; до самой глубины сердца, возложи все свое упование лишь на Него одного. Ибо иная любовь начинается с влюбленности, но завершается скорбью, а эта сладостная любовь, хотя время от времени и начинается со скорбей, но потом становится радостной и делается радостней день ото дня, пока любящая не объединится с Возлюбленным в вечности самым радостным образом.
Увы, мое любимое чадо, сколь достойны сожаления люди, шуты неразумные, которым снится, что они вкушают и пьют. Когда они открывают глаза, то обретают пустую ладонь, голодную и сокрушенную душу. Как же надо оплакивать тех, у кого обыкновение выросло в осознание своей правоты, а это осознание — в убежденность в достойном и надлежащем! Ах, зря тратить время, болтать по-пустому, изгонять [из своей жизни] Бога: вы — потаенный ущерб для многих и многих людей!
Чадо мое, говорю лишь между тобою и мной: отбрось всякую лживую видимость! Разве дело не в этом? Воистину, в том, что душе едва ли пригрезится что-нибудь путное, если она проводит в печали даже самое малое время, в котором нет Бога. Так что, по мне, будь, тем не менее, в Боге! Для меня было бы лучше увидеть тебя лежащей во гробе, чем как-то отвращенной от Бога в упомянутом смысле. Дитя мое, вот о чем нужно, по правде говоря, сожалеть: дело обстоит таким образом, что естественную склонность и давнюю привычку трудно оставить, ибо, к сожалению, обычно она скорей оставляет, нежели бывает оставлена. Сие пишу я тебе для того, чтобы ты поучилась на чужих ошибках.
Ну, оставим это для тех, кто пребывает в сетях, а сами возведем наши очи к любезному Возлюбленному и станем на Него чаще взирать любящим сердцем! И, посмотри: сколь Он нежен и мил, сладостен и неисчерпаемо благ, чтобы Его возлюбить. Ах, все сердца, отчего бы нам не полюбить любезного Возлюбленного, Он же способен творить не иное, как отгонять печали и скорби, освобождать сердца и доставлять радость? Кто изведал холодный иней и снискал Твою дивную любовь, о, сладчайшая Роса мая, тот знает, с каким достоинством надлежит Тебя удерживать. Блаженна, блаженна душа, которую Ты, Господи милостивый, избрал, дабы Тебе с ней и в ней упокоиться! Какой она обретет во времени покой сердца, какую честь при дворе, в небесных королевских чертогах, и вечную славу, как говорит святой Павел: «Gloria et honor, pax omni operanti bonum!»[945][946]
939
940
943
944