Посему, прощай же, прощай, ложный мир, отныне и навсегда![1141] Пойди прочь, лживый мир, порочная любовь; да сгинет приязнь и благоволение, с которыми я относился к этому миру без всякой благодарности [с его стороны], ибо я хочу предать себя полностью в руки Того, Кто меня спас и Кто многим прочим, столь же беспутным, как я, попустил заплутать и во цвете юности умереть, а меня милосердно приблизил к Себе. За это должна ты, душа моя, восхвалить и благословить из основания своего сердца Того, Кто вскормил и обновил юность твою, как юность орла[1142]. Хвали Его, благословляй Его, возноси все снова и снова, во веки веков, и не забывая о тех многих благодеяниях, которые Он тебе оказал.
Nunc igitur, dilecte mi, ну же, Возлюбленный мой, молю Тебя, яви мне, Ты ли — то высшее блаженство, коего с такой жадностью искала душа моя? Впрочем, мне сие достоверно и несомненно известно, что это Ты. Наука о естестве[1143] поведала мне о Тебе, божественная наука[1144] мне достаточно Тебя показала, да и творения все удостоверили мне, что это Ты! И если Ты тот, кого жадно желает лицезреть целый мир, как мне узнать Тебя в том, кто беспомощно распростерся под позорным древом креста? Я искал Твое Божество, а нахожу Твое человечество, искал Твоей славы, но Ты мне являешь униженность, жаждал сладостности, но обретаю [лишь] горечь. Что же сказать мне? Ты меня ввел в искушение, и я искушенью поддался. И все-таки мне несомненно известно, что всякую вещь Ты сотворил по порядку в подлинной Премудрости, однако не позволяешь к сему прикоснуться, пока не освободил меня от препятствия грехов. Тот не узрит Тебя в Твоем высшем достоинстве, кто пренебрег Тобой здесь, лежащим в отверженности. И поскольку нашел я Того, Кого любит душа моя, то как мне удержаться от плача, коль скоро я вижу Тебя, беспомощно лежащего пред очами моего сердца? И когда я слышу, как Тебя оплакивают и стенают по Тебе, то что мне остается делать, как, с сердечным воплем и с застланными слезами очами, не обнять Тебя бережно, о, живоносный Источник, руками своего сердца, не прижать к себе и не облобызать с горестным сердцем? Не смущают меня поблекшие губы Твоих уст, не отвратительны мне окровавленные члены Твоего тела, нет, но вызывают у меня еще большую любовь к Тебе и желание целиком принадлежать Тебе, ведь, когда я вижу Тебя в облике мертвого человека, то поступаю как лукавый голубок при потоках вод[1145] и обращаю свое правое око горе, к возвышенному величию Твоего Божества, и так обретаю Тебя, сокровище счастья, Коего прежде всякой вещи украсили Бог и природа.
О sydera errancia, о вы, блуждающие светила, — говорю о вас, беспокойные помыслы, — я заклинаю вас цветущими розами и лилиями долин, то есть всеми святыми, процветшими добродетелями, да не станете мне докучать! Отступите от меня ненадолго, дайте побыть с Ним хотя бы часок, позвольте поговорить мне с Возлюбленным, насладиться благом подле Него. О, все мои сокровенные чувства, внемлите Ему! Ему вручите себя, сердце и очи! Ибо сей — мой Возлюбленный, Он бел и румян, избранный среди всех людей этого мира![1146] О сладчайший Иисусе Христе, сколь блаженны те очи, что видели Тебя живым, во плоти, [сколь блаженны те уши,] что слышали Твои сладостные словеса, ибо лишь Ты и достоин любви, Кого, без подобных Тебе, породил этот мир. Твоя голова, в своей равномерно простирающейся во все стороны благосклонности, подобна образу неба в высшей его красоте. Ей в самом деле пристало быть главой этого мира;[1147] а органы сей головы суть все избранные. Золотистые локоны Твоей головы волнисты[1148] и похожи на дивное поле с цветущими кустами и зелеными ветками. Но сейчас она жестоко иссечена острыми шипами и вся покрыта кровавой росой[1149] и каплями полуночной влаги. Ах, горе мне! Его очи, которые были столь ясными, что, подобно орлиным зеницам, не мигая, смотрели при солнечном блеске и сверкали, словно светлый карбункул, — эй, я вижу, они померкли и закатились, как у какого-нибудь обычного мертвеца. Его брови, парившие, как темные облачка, в свете солнца и красиво его оттенявшие, Его нос, словно башня прекрасной стены, Его алые щеки, горевшие, наподобие роз, обезображены из-за жестокого обращенья, поблекли и сильно осунулись... О Возлюбленный мой, как Ты стал не похож на Себя! Нежные губы Твои, напоминавшие багряные розочки, которые еще не раскрылись, Твои уста, бывшие школой всяческой добродетели и всякого знания, из которых источались Премудрость и разумение, ибо они были бочонком[1150] патоки, молока и меда сладостных, живительных слов, из них истекавших и питавших всякое благочестивое сердце, — и вот эти уста запеклись и совершенно иссохли, так что нежный язык прилип от жажды к глотке. Миловидный Твой подбородок, подобный уютной ложбинке между холмами, осквернен нечистотами. Сладостная гортань Твоя, из которой раздавались сладчайшие речи, так что все те, кто их слышал, пронзались сладкими лучами любви, сожжена уксусом и горькой желчью. Ах, как, увы мне, обезображен дивный Твой лик, радостный и дружелюбный, словно рай всех наслаждений, на котором безмятежно покоился взгляд всякого ока! Теперь-то мне видно, что нет в Тебе ни красоты, ни благолепия! Миловидные руки Твои, округлые, гладкие и прекрасные, как будто точеные, украшенные благородными камнями, и ноги Твои, похожие на колонны из мрамора, утвержденные на базе из золота, — обессилели от бесчисленных пыток, которые они претерпели. Твое нежное тело, напоминающее изяществом возвышенный холм, нарядный и поросший лилиями, залито кровью и столь истощилось, истерзанное жестокими муками, что можно было бы пересчитать все его кости[1151].
1141
1146
1149
1150