Глава XXVIII
О недолгой передышке от страданий, однажды посланной ему Богом
Бог приучил Служителя вот к чему: когда одно страдание уходило, его тотчас сменяло иное. Так Бог играл с ним без перерыва. И лишь однажды Он позволил ему ходить праздным, впрочем, сие продолжалось недолго.
В это-то праздное время он пришел в один женский монастырь, и духовные чада спросили его, как он поживает. Он отвечал: «Боюсь, что теперь дела мои плохи, и вот почему: вот уж пошла четвертая неделя, как ни моему телу, ни моей чести никто не наносит вреда. И это вопреки тому, к чему я привык. Боюсь, как бы Бог обо мне не забыл». Когда он недолгое время просидел с ними подле окошка[143], явился один брат из Ордена и, вызвав его, сказал ему так: «Давеча я был в некоем замке, и его господин о вас спрашивал, где вы находитесь, — и спрашивал в страшном гневе. Он поднял руку и поклялся пред людьми, что, где б ни нашел, проткнет вас мечом. Не иначе поступили некоторые жестоковыйные воины из его ближайших друзей. Поэтому они уже разыскивали вас в разных обителях, дабы исполнить на вас свою недобрую волю. Я предостерег вас, чтобы вы береглись, коль вам дорога ваша жизнь». Сказанное привело Служителя в ужас, и он сказал брату: «Мне хотелось бы знать, чем я заслужил смерть». Брат отвечал: «Этому господину сказали, что вы обратили его дочь, как и многих прочих людей, в особую жизнь, которая именуется “дух”, а также что те, кто придерживается сего образа жизни, называются “духовниками” и “духовницами”[144]. Ему сообщили, что это самые беспутные люди из всех, что живут на земле. Более того, там был еще один отступник, сей сказал про вас так: “Он похитил у меня возлюбленную. Теперь она носит вуаль и даже не хочет взглянуть на меня, а желает глядеть только внутрь себя самое. Он за это поплатится”». Дослушав эту историю, Служитель воскликнул: «Хвала Богу!» — и, поспешив к окошку, сказал своим дочерям: «Да пребудет с вами всякое благо, дети мои! Бог вспомнил обо мне, Он не забыл про меня», и поведал им сию скорбную новость о том, как за благодеяние ему хотят воздать злом.
Глава XXIX
О любовных счетах, которые он как-то раз сводил с Богом
В это самое многострадальное время и в том самом месте, где Служитель тогда проживал — посещал ли он порою больницу, чтобы дать покой своему хворому телу, или по своему обыкновению молча сидел за столом, — ему весьма досаждали насмешки и неразумные словеса. Они причиняли ему поначалу великую боль, и он сам у себя вызывал столь сильную жалость, что зачастую у него по щекам струились горючие слезы, и слезы лились ему в рот вместе с пищей или питьем. И тогда он в молчании возводил очи к Богу и говорил с глубоким вздохом: «Ах, Боже, неужели Тебе не довольно тех тягот, что я испытываю денно и нощно? Неужели и моей скромной трапезе смешаться с великою горечью?» Сие случалось с ним не сказать, чтобы редко.
Однажды, выйдя из-за стола, Служитель уже не мог более сдержаться. Он отправился в свое уединенное убежище[145] и взмолился Богу: «Увы, Боже любезный и Господь целого мира, будь милостив и добр ко мне, несчастному человеку, ибо ныне я стану с Тобою считаться и не сумею сего избежать. Как истинно то, что по причине Своего сугубого величия Ты никому не должен и ничего не обязан, так истинно то, что Ты — и сие, ввиду непомерной благости, подобает Тебе — позволяешь по Своей благодати остудиться Тобою полному сердцу, оно же не имеет никого другого, кроме Тебя, кому бы пожаловаться и кто бы утешил его. Господи, взываю к Тебе, перед Кем ничего не сокрыто: вот, от чрева моей матери это со мною, что всю мою жизнь я имею мягкое сердце. Ведь я никогда не взирал ни на единого человека, будь он в горести или в печали, чтобы от всего сердца ему не сочувствовать, да и никогда не мог слушать того, что может опечалить какого-нибудь человека, говорят ли ему это в глаза или у него за спиной. Пусть все мои товарищи признают и подтвердят: от меня едва ли можно было услышать хотя бы единое слово, которым я порицал бы поступки моих братьев либо прочих людей, перед прелатом ли или кем-то другим. Нет, но сделанное всеми людьми я возводил к лучшему, насколько только умел. Там, где этого нельзя было сделать, я молчал либо бежал, чтобы ничего не услышать. Я выказывал сугубое расположение к людям, чья честь была опорочена, из сочувствия к ним, дабы их честь наилучшим образом была восстановлена. Меня называли верным отцом всех бедняков, и я был особым другом всех Божьих друзей. Те люди, что являлись ко мне скорбными и озабоченными, получали от меня наставления и уходили от меня радостными и утешенными. С плачущими я плакал, печалился с опечаленными[146], пока не избавлял их по-матерински от скорби. Ни один человек не приносил мне такого несчастья, чтобы — после того, как он взглянул на меня и по-доброму мне улыбнулся, — все не было предано мною забвению ради имени Божьего, как будто бы того никогда не случалось. Господи, о людях я теперь не хочу говорить, ибо даже изъяны и скорби всех зверушек, пташек и [прочих] Божьих твореньиц, которых я видел и слышал, мне так ранили сердце, что я просил верховного милосердного Бога, чтобы Он им оказал помощь. И все, живущее в мире, обретало от меня милость и благодать. Ах, и Ты, милостивый Господи, попускаешь иным — о них глаголет возлюбленный Павел, именуя их своими ложными братьями[147], — чтобы они, вот в чем моя жалоба, изъявили на мне свою великую ярость, о чем Ты, Господи, конечно же ведаешь и что, воистину, очевидно. Ах, любезный Господи, воззри на сие и вознагради меня за сие Собою Самим».
143
144
145
146
147
...О.