Однажды — при рассмотрении разумом оных прискорбных событий — ему было сказано так: «Подумай-ка, ведь Христос, наш Господь, возжелал иметь при Себе не только любимого Им апостола Иоанна или верного святого Петра, но был согласен оставить подле Себя и злобного Иуду. А ты, желая быть последователем Христа, не хочешь терпеть при себе своего Иуду?» Но на это тотчас ответила внезапная мысль: «Увы, Боже, имей страждущий друг Божий одного только Иуду, это было бы еще терпимо. Ныне же пришли времена, что каждый уголок полон иуд, и когда отходит один, на его место приходят четверо или пятеро». На сию мысль был внутри дан такой ответ: «Для человека, если он праведен, никакой Иуда не будет в собственном смысле Иудой; сей должен стать ему соработником Божиим, посредством которого он бывает препровожден к своему наилучшему. Когда Иуда предал Христа целованием, то, назвав его Своим другом, Христос вопросил: “Друг Мой, etc., [для чего ты пришел]?”»[215]
Пока несчастный сей муж долго и тяжко страдал, у него все еще оставалось маленькое утешение, бывшее опорой ему: оно состояло в том, что о его тяжелом бремени еще не было ведомо судьям и прелатам Ордена. Но и сие утешение Бог у него в скором времени отнял, ибо в тот город, где злобная блядь оклеветала благочестивого Служителя Божия, вместе прибыли высший начальник целого Ордена и начальник, поставленный над немецкими землями[216]. Когда бедный муж, проживавший тогда в другом месте[217], услыхал эту новость, в нем совсем обмерло сердце, и он подумал [в себе]: «Если магистры поверят тому, что против тебя говорит сия злая баба, то тебе конец... Они наложат на тебя такую страшную епитимью, что для тебя многим лучше была бы телесная смерть!» Томительное ожидание продолжалось целых XII дней и ночей, с часу на час он ждал наложения мучительной епитимьи, если магистры приедут в то самое место.
Как-то раз по человеческой слабости разразился он жалобами и недостойными причитаниями из-за нестроений и тягот, в каковых пребывал. В скорбных сетованиях внутреннего и внешнего человека он ушел, то и дело бездонно-глубоко вздыхая, от людей в некое тайное место, где его никто не мог ни видеть, ни слышать. К глазам подступили слезы, и вот они хлынули и потекли по щекам. От смешанного со страхом уныния он не мог успокоиться — то быстро садился, то сызнова вскакивал и бегал по комнате туда и сюда, как человек, что старается побороть скорбь и тоску. Затем, пронзив ему сердце, в нем зазвучала дрожащим и проникновенным голосом мысль: «Увы, Боже, что замыслил Ты обо мне?» Меж тем, пока он пребывал в жалобах и стенаниях, в нем прорекло нечто от Бога: «Ну, и где твое бесстрастие? Где неподвижное стояние в радости и в печали, о котором ты так часто и бойко толковал другим людям, живо представляя им, как надлежит себя целиком предать Богу и ни в чем не упорствовать?» На это он, рыдая, ответил: «Если Ты у меня спрашиваешь, где мое бесстрастие, то, ей-же, и Ты мне скажи, где бездонное милосердие Божие к Его друзьям? Мне приходится здесь дожидаться, в самом себе превратившись в ничто, подобно человеку, приговоренному к смерти, утрате имущества и лишению чести. Мне казалось, что Бог благ, я-то думал, что Он — Господь, милостивый и милосердный ко всем, кто решился предать себя Ему в руки. О, горе мне, Бог от меня отвернулся! Увы, благая артерия, никогда не прекращавшая источать милосердие, иссякла на мне, незадачливом человеке! О, доброе сердце, о чьей милости вопиет целый мир, оставило меня, несчастного человека, в страдании! Бог отвратил от меня Свои прекрасные очи и блаженный Свой лик. О, Божий лик, о, милостивое сердце, да мог ли я когда-нибудь ожидать, что Ты покинешь меня?! О, бездна без дна, приди мне на выручку и на помощь, иначе мне гибель! Ты же знаешь, что вся моя надежда и радость в Тебе и больше ни в ком в целом свете. Эй, услышьте ныне меня, ради Бога, все страждущие сердца! Поглядите, никто не может возвести напраслины на то, как я жил, хотя все это время бесстрастие было у меня лишь на устах, и мне было сладостно о нем говорить. А ныне я поражен в самое сердце, иссякла самая суть моей крови и мозга, в теле моем не осталось ни единого члена, чтобы он не был истерзан или изранен. Как же можно меня оставлять?»
Проведя целых полдня в таких препирательствах, так что его мозг изнемог, Служитель затих. Обратившись прочь от себя к Богу, он предал себя в Его волю и изрек: «Если иначе быть не может, то fiat voluntas tua, да будет воля Твоя!»[218] Покуда он так оставался сидеть в утрате всех чувств, ему явилось в видении, что пришла одна из его святых духовных дочерей и встала пред ним. Еще при жизни сия дочь часто твердила, что ему предстоит много страдать, но что Бог его от тех страданий избавит. И вот она вновь явилась ему и дружелюбно стала его утешать. Однако он отнесся к ней с недоверием и усомнился в правоте ее слов. Она рассмеялась, подступила к нему и, протянув свою святую руку, сказала: «Поверьте моему христианскому слову вместо Божьего слова, Бог вас не оставит, Он поможет вам превозмочь это и все прочие ваши невзгоды». Служитель сказал: «Взгляни, дочь, мое смятение так велико, что я не в силах поверить тебе, если только ты мне не дашь надежного знамения». Она же ответила: «Бог вас Сам оправдает во всех благих, чистых сердцах, а злым сердцам вещи ответят в соответствии с их личной злобой, — на сие мудрому Божьему другу не подобает взирать. Что касается Ордена проповедников, о котором вы горевали, то из-за вас он станет Богу и всем разумным людям только угодней. И вот вам знамение сей истины: посмотрите, Бог вскоре за вас отомстит, вознеся Свою гневную длань над тем злокозненным сердцем, что вас так огорчило, и оборвет жизнь той жены смертью. Да и все, кто злой клеветой ей помог больше других в этом деле, тоже скоро получат возмездие, будьте в этом уверены». Брат был сказанным изрядно утешен, он терпеливо ожидал, наблюдая, как Богу будет угодно закончить то дело.
216
...в
217