Благословен был тот час! Пламенная речь Служителя проникла ей в самое сердце, размягчив его так, что она сразу же возвела очи горе и, испустив вздох из бездонных глубин, обратила к нему полные решимости и отваги слова: «Ах, мой государь и отец, ныне я обращаюсь к Богу и к вам, добровольно отрекаюсь от моей распущенной, изнеженной жизни и по вашему совету и с помощью вашей предаю себя милостивому Богу, чтобы только Ему служить вплоть до моей смерти». Он ответил: «Радостный час! Хвала милосердному Богу, готовому с радостью принять всякого вернувшегося к Нему человека!»
Когда они вдвоем наедине беседовали друг с другом о Боге, оставленные подруги [той дочери] стояли снаружи у двери. Длительные речи их раздражали, ибо они опасались, что она отпадет от их веселой компании. Они ей кричали, чтобы она с этим делом кончала. Но она, вмиг став другой, поднялась, направилась к ним и сказала: «Благослови вас Бог, подруги мои! По доброй воле я с вами прощаюсь — с вами и со всеми друзьями, с кем я, к несчастью, столь беззаботно тратила время, ибо отныне желаю служить только единому Богу, а все остальное оставить».
И впрямь, дочь принялась сторониться всякого порочного общества и жить вполне отрешенно. И сколько бы потом ни пытались вернуть ее к прежней жизни, все было напрасно. Так и жила она впредь в достохвальной чести и попечении о божественных добродетелях, неизменно обретаясь при Боге до самой кончины.
Однажды Служитель отправился укрепить свою новую дочь в благой жизни и утешить ее добрым словом, если она пребывала в скорбях. Из-за болезни, от которой он в то время страдал, путь оказался для него очень тяжел. Пробираясь сквозь глубокую грязь и забираясь на высокие горы, он часто возводил свои очи к Богу и говорил: «Милосердный Боже, вспомни о Твоем скорбном пути, который Ты прошел ради спасения человеков, и сохрани мне мое чадо!» Его спутник, на которого он облокачивался время от времени, сказал, преисполнившись сострадания: «Сие вполне подобает благости Божьей, дабы с вашей помощью были хранимы многие души».
Служитель двинулся дальше и шел до тех пор, пока от изнеможения полностью не выбился из сил, и тогда его спутник сказал: «Эй, отче, Богу бы не мешало принять во внимание, что вы тяжко больны, и послать вам лошадку, чтобы вы могли на ней ехать, пока не достигнете людей». Служитель ответил: «Что же, если мы вдвоем об этом помолимся, то я верю, что Бог облегчит мой путь ради твоей добродетели, и это случится». Тут Служитель обернулся и увидел неподалеку, по правую руку, как из лесу выходит добрый, полностью взнузданный и оседланный конь. Он был без всадника. Спутник весело закричал: «Ах, дорогой государь, посмотрите, Бог не желает вас покидать!» Служитель ответил: «Сын мой, посмотри-ка кругом, не идет ли кто-нибудь вслед за конем по сему широкому полю, хозяин коня». Спутник оглядел все поле, однако никого, кроме коня, не увидел и сказал: «Отче, воистину, вам его послал Бог. Садитесь на него и езжайте!» Служитель ответил: «Смотри-ка, дружище, конь, кажется, встал... Если он к нам приблизится, я поверю, что Бог его нам послал на подмогу». Конь кротко подошел к Служителю и смирно остановился пред ним. Служитель воскликнул: «Ну, во имя Божье!» Спутник помог ему залезть на коня. Передав Служителю поводья, он зашагал рядом с конем и шел до тех пор, пока тот хорошенько не отдохнул. Как только они приблизились к деревне, Служитель слез с коня, бросил поводья и отпустил его идти своим путем туда, откуда он пришел. Откуда конь появился, чей был, этого Служитель так никогда не узнал.
Как-то раз, это был вечер, случилось так, что, придя, куда собирался, Служитель сидел вместе со своими духовными чадами и порицал пред ними преходящую любовь, а вечную любовь восхвалял и превозносил. Едва дети отошли от Служителя, его сердце весьма разгорячилось от божественной любви из-за произнесенных им страстных речей. Ибо он думал, что его Возлюбленная, о которой он помышлял и которую предлагал возлюбить прочим людям, несравненно прекрасней, нежели любая любовница мира сего. Находясь в созерцании, он лишился всех чувств, и в видении[232] ему показалось, что его привели на дивную зеленую пустошь, возле него шагал небесный отрок с горделивой осанкой, ведя его за руку. Вдруг сей отрок воспел песнь в душе брата, она зазвучала так радостно, что от сугубой мощи сладкоголосого пения его оставили последние чувства. И ему почудилось, что его сердце так переполнено пылкой любовью к Богу и тоской по Нему, что оно начало метаться и буйствовать в его теле, словно вот-вот разорвется от чрезмерного напряжения. Служитель был вынужден возложить правую руку на сердце в помощь себе. Очи его увлажнились слезами, и они потекли по щекам. Едва песнь завершилась, ему был представлен некий образ, в котором хотели его обучить этому самому песнопенью, чтобы он его не забыл. Он воззрел и увидел нашу Владычицу, как Она приложила Чадо свое, Вечную Премудрость, к своему материнскому сердцу. А над главой у Младенца было написано начало песни красивыми, богато украшенными буквами, и их начертание было столь замысловатым, что не всякий сумел бы их прочитать. Лишь люди, добившиеся сего с помощью деятельной восприимчивости[233], могли осилить надпись. Она же была такова: «Сердечная радость». Служитель прочел надпись проворно, возвел очи и с любовью воззрел на Младенца. Он воспринял написанное как-то живо и искренне, ибо так оно и было: только Младенец и был нежной сердечной отрадой, в каковой обретается любовь без страданья. Служитель вдавил Его в основание сердца. Принявшись петь, он пел вместе с отроком песнь все дальше и дальше. В пламенной сердечной любви он вернулся в себя самого и увидал свою правую руку лежащей на сердце — как в бурном движении простер ее на сердце в помощь себе.
232
...в
233
...