— Коли мы отправились в хадж, — сказал Осман-бек Мехмеду, — так пусть это будет хадж, замечательный во всех отношениях. Мы посетим не только Мекку и Медину, но и другие святые места. Такое путешествие можно совершить лишь один раз в жизни, так пусть же глаза видят, пусть молодеет душа, стремясь к чистоте младенчества.
Они долго ехали молча. Калфа Мехмед еще не привык к тому, что он совершает хадж с самим великим муфти, а великому муфти теперь, на досуге, было о чем подумать.
— Да, — опять заговорил Осман-бек, — жизпи не хватит, чтобы посетить все святые места; па севере Триполиса лежит город Маарет-эн-Нууман. В древности его правителем был слепец по имени Абу-ала-ал-маари. Он славился мудростью и богатством. Но для себя брал в день полмопа[60] хлеба из ячменя. Он был поэтом и сочинил сто тысяч двустиший. Его речи были столь загадочны, что многое из сказанного им люди поняли спустя пятьсот лет.
Осман-бек говорил много, и калфа Мехмед привык к нему. Он спросил:
— А скажите, почтеннейший Осман-бек, почему все мудрые и справедливые правители жили до нас?
— О сын мой! — улыбнулся Осман-бек. — Твой вопрос столь простодушен и чист, что, может быть, ни одному из мудрецов, ныне живущих, не найти на него столь же простого и честного ответа. Сам я могу сказать только то, что, если бы мы разуверились в нашем прошлом, наша настоящая жизнь была бы втрое лживей и насильственней.
Они ехали по степи, белой от нарциссов. Среди цветов даже самые красивые и мудрые слова вяли, не распустившись. Паломники поняли это и замолчали. Они смотрели, смотрели на цветы, словно моглн унести с собой цветущую степь. Дорога привела к морю. У самого моря, как большая отара овец, рассыпались красивые дома богатой деревни. На базаре было много апельсинов, сладких и кислых, бананов, лимонов, тростникового сахара. В караван-сарае паломникам подали недорогой, но обильный обед.
— В Сирии никогда не было недорода, — сказал Осман- бек. — Рассказывают, что один праведник молился во сне и сказал: "Я ручаюсь за хлеб и масло Сирии".
— Как много благословенных и лучших земель! — воскликнул калфа Мехмед. — Но почему же люди не хотят расстаться со своей скудной, но родной землей?
— Ты умеешь задавать удивительные вопросы!
Осман-бек рассмеялся, глянул назад и помрачнел.
Трое следовали за четырьмя, а за тремя пылили бедняки-дервиши.
Дорога-змея вычерчивала линию моря. Солнце вот-вот сядет, а кругом безлюдье. Паломники поколачивали пятками осликов, и ослики трусили старательно — видно, чуяли ночь и хищников.
Солнце кануло, дорога уперлась в скалу, обежала ее, и паломники перевели дух — под горкой стоял небольшой одинокий караван-сарай.
Хозяин-сириец вышел встречать новых гостей, но, когда увидал, что это турки, испугался. В караван-сарае остановились местные торговцы скотом, сирийцы.
— Свободные комнаты есть? — спросил Осман-бек хозяина.
— У меня в караван-сарае только одна большая комната.
— Но ведь ты же понимаешь, что мы, турки, не можем спать со всем этим сбродом!
— О да, господин! — поклонился хозяин караван-сарая. — Я понимаю, но у меня только одна большая комната. В двух фарсах отсюда, в селении…
— Уж не думаешь ли ты, что мы ночью поедем по незнакомой стране? *
— О нет, господин. Я так не думаю.
— Тогда убирайся из комнат, где спишь сам со своим семейством. Приготовь нам плов и дай воды.
— Слушаюсь, господин.
И тут подъехало еще трое турок.
— Вам тоже ночлег? — Хозяин караван-сарая поклонился молодчикам чуть не до земли.
— Нет! Мы приехали отведать жареных мозгов одного идиота!
— Простите, господа, но у меня только одна большая комната.
— Покажи ее нам.
— Но, господин, в ней уже разместились купцы… Правда, места там хватит.
— Какие купцы? Эти? — Один из грубых людей ткнул плеткой в сторону сирийцев, сидящих под навесом. — Но им нравится быть на воздухе!
"Какое счастье, что я рожден турком! — думал Мехмед. — Нас все боятся. Перед нами открыты все двери мира".
Федор Порошин вместе с другими паломниками ночевал под открытым небом на берегу моря. Паломники, среди которых он шел, были все издалека, из Хивы, из Индии, из Хорезма. Они рассказывали о заглатывающем воду заливе, о горящей земле, о теплых горах и о горах, белых от снега и льда. Федор с трудом сначала понимал их язык, но теперь освоился, и они привыкли к его русскому лицу. Пятеро, за которыми Федор приглядывал, держались в общей группе, но особняком. Они верховодили, если все задерживались, они торопили, и Федор стал замечать, что эти пятеро как бы привязаны к троице на ослах. Они никак не хотели упустить троицу из виду, а может, и нет — просто тянулись за верховыми.