Маметша-ага. А знаешь ли ты, что я тесть Джанибек Гирея? Я выдал за царя дочь свою. Я с Джанибек Гиреем уходил из Крыма, вернулся же с другим царем, с Инайет Гиреем. Я у него в доверии.
Урак-мурза. Крымские дела столь шатки, что ханам изменять не грех. Держаться одного хана — значит быть врагом себе, искать себе погибели.
Нет, такого разговора не было. Зачем слова, когда есть глаза. Слова — шелуха, скорлупка, броня. Впрочем, эти пожилые люди столько лгали на своем веку, что заслужили- таки право говорить один на один в открытую. И они воспользовались своим правом.
— Кого просит у Мурада Кан-Темир на место Инайет Гирея? — пошел в атаку Маметша-ага.
— Кан-Темир хотел бы видеть на престоле тестя своего Джанибек Гирея или его сыновей.
— Я думаю, — сказал Маметша-ага с улыбкой признательности, — Инайет Гирей недолго будет занимать место, назначенное другому. Однако теперь он очень силен. Берегитесь.
Утром посол хана имел государственную встречу с блюстителем турецко-польских границ, пашой, бейлербеем и мурзой Кан-Темиром.
От имени хана Инайет Гирея его алгазы-ага Маметша Сулешев сказал, что хан желает Кан-Темиру здоровья и благополучия в делах и рад сообщить, что весь Крым ныне отложился от султана Мурада IV, что беи пяти родов с ханом заодно, что хан пребывает в радости и счастье по случаю великого единения татар и молит аллаха, чтоб и Кан- Темир был со всеми, а не сам по себе.
На этот призыв Кан-Темир ответил заготовленной фразой:
— Передайте хану, не ему повелевать мною! Я раб самого турецкого султана, и я ему не изменю. Султан мне прикажет, и я, карая вас за измену, буду сечь и заберу у вас Крым, и жен ваших, и детей.
Слушая мурзу Кан-Темира, Маметша-ага хмурился: война не за горами.,
И еще одна ночь растаяла. Цветок зари раскрыл все свои лепестки, и татарин Абдул остановил обоз на развилке двух дорог. Подозвал к себе Ивана.
— Правой дорогой пойдешь — десять верст до моей сакли, левой — все тридцать. Далекая дорога — по горам, короткая — степью.
— Десять верст — не путь, а все же не лучше ли переждать, господин?
Абдул головой покрутил.
Свернули на короткую дорогу.
Сердце — вещун. До Абдуловой сакли — рукой подать. Степь взгорбилась, на горбу лесок, в лесу — прогалина, на прогалине татарские сакли — владения Абдула, а на дороге — бешеная пыль.
— В цепи! — только и успел крикнуть Абдул. Ивана учить не надо. Накинули пленники на себя цепь, а клубок пыли уже вокруг вьется. Грозный татарин коня сдержал, глянул на пленников, на Абдула, на первую повозку, где забросанная шубами — девушка.
Абдул ни жив ни мертв. Грозный татарин — сам Маметша-ага.
У Маметши — глаз на чужое добро стреляный. Подплыл на коне к первой повозке, рукояткой плети скинул шубы и долго, не мигая, глядел на девушку. Потом, не поворачивая головы, плеткой же, поманил к себе Абдула.
— Я тебя не видел, сеймен! Но эта рабыня — моя.
Махнул своим головорезам, и девушка исчезла из повозки.
Ускакали.
Абдул сел в пыль, на дорогу, помолился. А встать не может.
За Перекоп, на Кан-Темира, вышла стопятидесятитысячная армия Инайет Гирея.
Султан не разрешил Кан-Темиру воевать с ханом, и Кан- Темир бежал в Истамбул. Хан Инайет Гирей осадил крепость Килию, требуя выдать имущество Кан-Темира и его семью.
Петр Урусов и мурзы изменили Кан-Темиру и ногайской орде, целовали полу ханского халата, молили о пощаде и просили взять на его государеву службу.
Получив богатства Кан-Темира, его жен и двух младших сыновей, — старшего мурза увез с собою, в Истамбул, — Инайет Гирей подобрел — Килию[14] хоть и пограбил, да не сжег. Петра Урусова и мурз с восемью тысячами ногаев на службу принял и увел с собою в Крым.
В Бахчисарае пошли пиры. Да что-то уж больно весело на них было. Калга Хусам и нуреддин Саадат напивались до видений. Инайет Гирей вина не пил, но веселился под стать братьям, до изнеможения.
Знал Инайет Гирей: дни его ханства сочтены. Порта не терпит строптивых. Не терпит, а на все дикие ханские вольности — ни слова. Чем дольше это молчание, тем страшнее. Он достиг высшей свободы и могущества. Наконец-то он, Инайет Гирей, был хозяином Крыма и степей до украйн Руси и Речи Посполитой.
Но знал Инайет: все это — пока. Да, он хан, но — пока. Он силен, но — пока… Страх его на пороге. И, спеша опередить тот миг отвратительной слабости, когда в дверь сердца постучат Немые собственной души, он продиктовал письмо влиятельнейшему человеку Порога Счастья Верховному муфти Яхье-эфенди.