Едва письмо было закончено, как Инайет Гирей вызвал к себе Маметшу-ага. Приказ был короток:
— Собирай войска!
Следующий приказ писарю:
— Поезжай в Ялту, там у Грамата-Кая моя каторга[15]. Как только взойдешь на палубу, пусть гребцы гребут, а корабельщики поднимают паруса. Письмо отдашь в руки самого муфти Яхьи-эфенди. Ступай, лошади ждут!
Третий приказ был слугам:
— Найдите калгу и нуреддина. Пусть оставят все дела и едут ко мне.
Калга Хусам рассчитывался с запорожскими казаками. Шестьсот воинов ходили с калгой на Кан-Темира. За месяц службы казакам было заплачено девять тысяч ефимков[16]. Теперь калга Хусам собирался отпустить казаков домой, на родной Днепр, за пороги.
Услыхав приказ хана, калга тотчас отправился во дворец. А вот нуреддин Саадат заупрямился сначала. Государственным делом занят был юный царевич.
Перед ним связанный по рукам и ногам на доске, усыпанной тонкими гвоздиками, лежал московский подьячий, привезший Ииайет Гирею и его ближним людям ежегодные поминки. Поминки показались недостойно малыми.
Инайет Гирей требовал прибавку "для своего ханского обновления".
Он, мол, только что вступил на престол, потому в средствах скуден.
На приеме послов Маметша-ага, пе глядя на русов, завел громкий разговор:
— Бьем, бьем московских послов, а толку все нет. Пойти на Русь, отобрать у матери ребенка — и то прибыльнее, чем их проеденные молью шубы.
Калга Хусам, принимая свою долю, закричал на телохранителей:
— Что глядите? Или нет у вас рук, а в руках ослопов? Или вам хочется, чтобы я сам о них свои руки осквернил?
Нуреддин Саадат превзошел своих братьев:
— Если бы не приказ моего брата, я бы с вас, послов, живьем содрал бы кожи и на этих поганых кожах сжег бы ваши поминки. Это не поминки, а бесчестье.
Посла били, на раны, в нос, глаза, рот лили мочу, сыпали соль п пепел. Уши прокололи спицами. В задний проход набивали конский волос и сухую траву.
Подьячий потерял сознание. Его обыскали, нашли восемь рублей и серебряный перстень. Чтобы привести подьячего в чувство, нуреддин приказал положить его опять на доску, а тут и пришли от хана с требованием явиться.
Садясь на коня, нуреддин велел посла оставить в покое, а пытать его людей; пытать до тех пор, пока не дадут за себя по пятидесяти беличьих шуб. И что поделаешь — дали.
Продали сами себя бахчисарайским евреям.
Инайет Гирей прислал за норовистым младшим братом еще одного гонца.
— Царевич, скачи в Чуфут-Кале! Великий хан и калга отправились в крепость.
Нуреддин испугался: что за напасть? Хан и калга в Чуфут-Кале спасаются от грозных набегов казаков. Но в Бахчисарае спокойно. Нежданная дворцовая смута? Или чума?
Страхи нуреддина были напрасны. Всюду спокойствие.
Хана и калгу он нашел стоящими на самой высокой круче Чуфут-Кале. Они глядели вдаль. Там, вдали, по белой меловой дороге, поднимая белое облачко, скакали несколько всадников.
— Это гонец везет мое письмо к муфти, — сказал хан братьям. — Я потребовал через него у султана голову Кан-Темира. Я убежден, что вместо головы султан пришлет нового хана. Гонец мчится в Грамата-Кая. Там стоит моя самая быстрая каторга. Она поднимет паруса тотчас, как гонец взойдет на палубу. Еще несколько мгновений — и гонца уже нельзя будет вернуть…
— Мы взяли Килию и Кафу, не убоявшись султанского гнева, мы убили бейлербея и кади, может ли сравниться с этим самое дерзкое послание? — удивился калга Хусам.
— Приказывай, хан! Приказывай, наш старший брат! Мы будем с тобой, пока сможем держать в руках наши сабли!
Так воскликнул Саадат, и хан Инайет Гирей обнял калгу и нуреддина. И они стояли так: руки хана на плечах братьев, а руки братьев, сплетясь, на груди хана.
День и ночь
Глава первая
Хохот как вопль. Пронзающий, как поросячий визг. На замок от такого не спрячешься. Да хохот ли это? Уж больно громко, бесстыдно — во все безлюдье голой улицы, во все бесцветье ослепших от полуденного солнца красок.
Истамбул…
Ни злобы, ни сострадания. Ори не ори — не услышат. Некому!
— О-о-о-ооо-ха-ха-ха-хиииии!
И молчок. И пузырями — икота.
— Ик! Ик! Ик!
Как удары маятника.
Бостанджи[17] вытягивают из дома человека. Вытянули. Их пятеро, блюстителей порядка. Из-за круглых плеч, жирных, будто коленки евнухов, — умершее лицо и ослепительно черные глаза, как те звезды, которые прилетают к земле, чтобы сгореть.
17
Бостанджи-паша — придворная должность; бостанджи, как и чауши, отвечали за порядок в городе.