Вытянули со двора. Тесно прижались к воротам. Свистнуло шепелявое железо: молоток обрушился на шляпку гвоздя.
— О! О! О! Ооооо…
Бостанджи поглядели на свою работу со стороны, остались довольны и покинули человека. Они уходили молча, лениво, перебрасываясь скучными словами.
Оставленный в одиночестве человек, воя, припал щекой к воротам, окаменел, — одна шея вживе: набухнет — опадет, набухнет — опадет, будто зоб у лягушки. Человека прибили к воротам за ухо.
Бостанджи ни разу не оглянулись. Теперь на улице осталось двое: тот, кто смотрел, и тот, кто выл.
Тот, кто смотрел, подошел к воющему. Ему пришлось тоже прислониться щекою к воротам, потому что он хотел видеть глаза. Спросил:
— В чем твоя вина?
Воющий перестал выть и ответил:
— Я выпекал хлебы меньшего веса, но продавал по обычной цене.
— Тогда ты заслужил Это.
Торговец хлебом закрыл глаза. Он уморился стоять в позе распластанной на камне ящерицы, но сменить позу — пошевелиться, а ухо — на гвозде.
Тот, кто смотрел, потерял к тому, кто был виновен, интерес и ушел. Теперь торговец хлебом остался в совершенном одиночестве. Одурманенные полуденным зноем дома умерли: ни шороха.
Торговец хлебом опять было завыл, но быстро сник. Заскулил, как маленькая, побитая пинками хозяина, собачка.
"Во времена Янко-Бен-Мадъяна, в век короля Везандуна и в век Кустаитина[18] Истамбул был человеческим морем. Мастера стекались в него со всех семи климатов и строили свои великие талисманы от бедствий небесных и земных".
Так написано в древних книгах.
Так было.
На Тавук-базаре со времен императора Кустантина стояла мраморная колонна. На той колонне бронзовое изваяние скворца. Раз в год тот скворец издавал крик, и тогда со всего Истамбула к скворцу летели птицы, и каждая несла по три сливы: одну в клюве, две в лапах. Припошение доставалось людям, и люди славили древних мастеров, чьи творения были талисманами.
Но люди пришли и ушли, и многие талисманы исчезли с лица земли.
Колонна на Тавук-базаре пала от землетрясения. В день, когда родился пророк Магомет, земля стала зыбкой, как море, а море разверзлось до самого дна. В тот день пали истуканы, и многие язычники разуверились в своих богах.
Нет боле чудесного скворца в Истамбуле. Птицы не дарят людям слив, но человеческое море не иссякло. Кан шумел Тавук-базар, так и шумит.
Тот, кто покинул прибитого к воротам за ухо, пришел к лавке, где выделывались кожи.
Заглянул в нее с черного хода, поднял с земли твердый комочек земли и ловко бросил в самого дюжего верзилу. Грудь и плечи верзилы были шириною с мечеть — зато ни головы, ни живота. Живот, как у волка после голодной зимы, а голова хоть и была, да какая-то очень уж неприметная, будто горошина на арбузе. Она бы и вовсе была неприметна, когда б не пронзительно черные глаза-букашки.
Комочек слипшейся земли щелкнул верзилу по лбу и рассыпался. Глаза-букашки прыгнули вверх, в стороны и остановились на кидальщике. Они тотчас начали попеременно исчезать и появляться вновь, а это означало, что владетель их, калфа[19] Махмед, подмигивает.
Через минуту-другую друзья нырнули в базарную толпу. Радостный Мехмед, улизнувший с работы, таращил глаза-букашки и кричал во все горло, потому что на базаре каждый кричал во все горло:
— Ай, молодец! Пришел! Я думал, ты совсем забыл меня… Деньги есть? Нет? Ай, не беда! У меня есть.
Остановился. Полез губами в ухо тому, у кого не было денег.
— Мы сегодня славно выпьем! Да продлит аллах дни нашего великопьющего султана!
— А что ты скажешь своему мастеру?
— Я? — Мехмед задрал голову к небу. — Я скажу, что пошел по нужде и увидел, как в лавку лезет вор. Вот я за ним и погнался.
0ни засмеялись и, чтобы не терять время попусту, направились к ближайшей бывшей кофейне, где теперь торговали вином, ибо султан под страхом смерти запретил пить кофе и курить табак.
Друзья пробились через толпу, и тут, на человеческом мелководье, товарищ Мехмеда замедлил шаги и наконец совсем остановился.
— Ты что? — удивился Мехмед. — Пошли скорей.
— Подожди!
Тот, кто сказал "подожди", стоял перед пожилым торговцем в чистом, но сплошь залатанном халате. Старик сидел па пятках, а перед ним на аккуратной тряпочке лежал товар: в левом углу — кучка репы, в правом — стершаяся, потерянная лошадью подковка и два больших ржавых гвоздя.
— Что ты хочешь за свой товар? — спросил тот, кто смотрел.