Слова лились, ласкали слух — и только. Все эти стихи, как южный ветерок в холодный день, который, касаясь щек и губ, не в силах разорвать одежды и бить наотмашь в грудь, покуда ребра не лопнут, покуда сердце, обнаженное и беззащитное, не обмакнет те разрушительные строки в закипевшую от неприятия или от восторга кровь.
Стихи лились, а в голове Мурада, как тяжелые камни, ворочались слова Кучибея: "Ни великого, ни малого, ни хорошего, ни дурного — не распознать стало… Беи не правят, блюстители божественного закона не судят, сборщики податей не собирают денег. Государство впало в неизлечимую болезнь…"
Мурад открыл глаза.
— Здесь ли Нефи?
— Я здесь, государь! — С ковра поднялся маленький коротконогий человек с толстой бычьей шеей, с толстыми руками борца.
— Друг мой Нефи! От благоуханий роз, потока вин, льющихся в стихах наших сладкозвучных поэтов, хотелось бы перейти за стол, где едят мясо. Друг мой…
"А давно ли этот друг был изгнан из Сераля, отставлен от должности письмоводителя и лишен чести быть приближенным?"
— …Розы прекрасны, но от их запаха, если их много, душно. Ветерку бы! Нет ли у тебя новой сатиры?
— Есть, государь.
— Спасибо, Нефи. На кого же обращены стрелы твоего неспокойного ума?
— На Байрам-пашу, мой повелитель.
— На нашего великого визиря? Я жажду послушать… По правде говоря, я боялся, что те гонения, которым ты подвергся за свои "Стрелы судьбы", сделают тебя благоразумным, как благоразумна овца, пасущаяся возле пастуха.
— Государь, я, говорят, родился поэтом, поэтом и помру. Я в это верую.
— Похвально, Нефи. Читай!
Нефи начал глухо, но, раскаляясь на каждой новой строке, взвинтил себя, и голос его зазвенел, как хорошая сталь.
Проклятие чужим, которые без
церемоний лезут на жирные, почетные места! Но если в Дверь[25] посмотрит правоверный, его взашей, — правоверными у нас пренебрегают. Отчего ж, скажите мне,
лукавцы у нас купаются в лучах доверия? Не верь визирям, о державный владыка мой!
Это самые лютые враги веры и государства! На визирское место влетело и
заседает целое стадо животных. О, из них нет ни единого человека,
служащего вере и государству. Это стыд, позор, гибель веры и государства — Печать Соломона в руках у черта. О ты, чужеземная свинья, Где тебе быть блюстителем государства? Горе стране, где устами закона Служит рыло осла, воплотившегося во пса. Увы! Увы! Близка наша гибель! Это окаянное животное гнетет и теснит нас, Оно готово все пожрать в державе Османа!
— В поэзии ты воин, Нефи! — воскликнул Мурад. Его глаза блистали. — Вина! Выпьем за храбрецов! Подойди ко мне, Нефи.
Нефи приблизился к султану.
— Я хочу выпить с тобой. — Султан протянул ему свой кубок, слуга подал Мураду другой. — Позовите к нам Байрам-пашу. Я хочу, чтобы он послушал новую сатиру Нефи.
Бесшумные слуги метнулись выполнять слово султана. Заиграла музыка.
По лимонному вечернему небу покатилась синяя волна ночи, а с моря наперегонки летела грозовая туча.
Когда явился великий визирь Байрам-паша, по листьям сада щелкали, как майские жуки, крупные капли дождя.
Нефи снова читал свою сатиру. Он стоял, как глыба. Неровный лоб его в качающемся пламени походил на нетесаный камень. Но под этим лбом, непримиримая до злобы, любовь к правде зажгла черные глаза удивительным черным огнем.
Нефи замолк. Было слышно, как майские жуки за беседкой сшибают головки розам. И никто не видел, но это видел султан — из глаз Байрам-паши выплеснулся бисер слез.
"На таком необъятном лице такие крошечные слезинки", — удивился Мурад.
Он маленькими глотками опрокинул новый кубок и медленно, будто для себя только, сказал:
— А все-таки допускать сатиры на визирей не подобает государям!
Залпом выпил еще один кубок.
— Байрам-паша, я люблю Нефи, но на мне государство. Я думаю о его благе. Это благо превыше всего, поэтому разрешаю тебе казнить Нефи за то оскорбление, которое он нанес тебе и в твоем лице моему государству! Спокойной вам ночи, поэты!
Мгновение тишины — и вдруг пламя в лицо султану. Синее — как огонь преисподней. В небе хрустнуло, и запахло гарью.
— Это молния! — прошептал Мурад. — Она уже сверкнула.
Допил вино. Не торопясь пошел из пылающего киоска.
Когда поэты, без Нефи, вышли за ворота Сераля, историк Рыгыб-паша, в молчании отбывавший прием у султана, сказал поэтам твердо, с назиданием:
— Люди, не поступающие по смыслу изречения, которое гласит: "Истинный мусульманин тот, от чьего языка и рук безопасны правоверные", — не почивают на ковре другой истины: "Спасение человека в хранении уст его".