Чайхана была открыта и, несмотря на раннее время, полна народу. Рассказывал старый меддах, тот самый, что приютил у себя русскую девушку Надежду.
Тишина стояла в чайхане — заслушались люди.
И вдруг кто-то из меддахов воскликнул:
— О аллах!
Через чайхану к меддахам шел человек в одеждах, усыпанных драгоценностями.
— О аллах! — воскликнули меддахи, узнавая и не узнавая своего юного товарища. — Откуда ты явился, пропащий?
— Я был там, где одни только радости, но, клянусь вам, вечно радостная жизнь солона и горька для смертного. Я так соскучился по всем вам, по моим возлюбленным слушателям, что прошу вас позволить мне вступить в состязание славных меддахов без очереди.
— Рассказывай! — в один голос воскликнули и меддахи и слушатели.
— Меня душат слезы счастья: я опять с вами! Я хочу, чтобы сегодня было весело… Помянем же наших неунывающих лазов…[54] Слушайте!
Одна повивальная бабка попросила подержать свечу перед роженицей. Вышел один ребенок. Свеча догорела. Зажгли вторую. Вышел второй ребенок. И эта свеча догорела. Зажгли третью. Вышел третий ребенок. Но когда зажгли четвертую свечу, муж-лаз вырвал ее из рук бабки и растоптал. "Ты с ума сошла! — кричал он. — Они же на свет лезут!"
Чайхана дружно взорвалась смехом.
— Святой человек Хызр, — продолжал меддах, — проходил как-то мимо поля, увидал бедного крестьянина и сказал ему: "Проси у меня что хочешь!" Крестьянин воткнул свою лопату в землю и попросил: "Пусть лопата станет деревом". Хызр превратил лопату в дерево, а у крестьянина от обиды навернулись слезы: "Пропала моя лопата!"
Люди смеялись, и под их смех с феской, полной пара, юный меддах и старик покинули чайхану.
Глава вторая
— Будь гостем! — сказал старик меддах, пропуская молодого своего товарища вперед.
Тот зашел в комнату старика и замер. Возле окна, отирая невидимую пыль с глиняной вазы, стояла высокая статная девушка. Тяжелые русые косы по плечам до пят, глаза синие, как небо осенью над золотым лесом, лицо чистое, белое. Поглядела на вошедшего строго, без смущения, только бровь, черная шелковая, надломилась слегка.
Следом за молодым меддахом вошел старик.
— Прости, Надежда! Мы пришли сегодня раньше времени. Скажи моей жене, что пропащий нашелся, пусть она приготовит угощенье.
Надежда опять же без всякого смущения поглядела чуть более милостиво на друга старика, поставила вазу и быстро вышла из комнаты.
— Кто это? — удивился меддах.
— Она русская. Ее зовут Надежда.
— Она твоя жена?
Старик засмеялся.
— Нет. Ее история подобна твоей и достойна сказания.
Когда молодой меддах выслушал историю Надежды, он
воскликнул:
— О небо! Ее судьба действительно похожа на мою судьбу. Жизнь во дворцах оставила ей драгоценное платье, как и мне. И если эти два несчастных платья соединить, получится одна счастливая судьба.
— Если Надежда полюбит тебя, я буду рад выдать ее за тебя замуж, но, если она этого не захочет, не прогневайся. Для меня и моей жены Надежда стала родной дочерью, — ответил старик.
Тень скользнула по ее лицу, и она проснулась. В окно, словно воды бурного паводка, вкатывались волны лунного света.
"Нэдэждэ", — долетел до нее странный шепот.
Она отворила окно.
На дереве сидела огромная золотая птица.
— Нэдэждэ! — прошептала птица и в мольбе потянулась к девушке руками.
Ветка качнулась, птица затрепыхалась, стала валиться на бок, поспешно вцепилась руками в сучок и, с шумом превратившись в человека, повисла перед окном Надежды.
Девушка неудержимо — о аллах! — тихонько, затаивая звук, рассмеялась.
Птичка оказалась молодым меддахом.
Меддах подтянулся, оседлал сучок, собирался сказать нечто высокое, но положение у него было дурацкое, а в дурацком положении самые нежные слова выглядят тоже по-дурацки.
Надежда облокотилась на подоконник и смотрела на меддаха. Под луной лицо ее было серебряное, а волосы все-таки золотые.
— Держи! — меддах что-то метнул Надежде.
Она поймала.
Это была роза. Роза уколола девушку в ладонь.
— Спасибо! — сказала Надежда по-русски.
— Что?
— Благодарю тебя. Это лучший подарок за всю мою жизнь… — Надежда тихонько засмеялась и вдруг заплакала. — Прости, мне сегодня исполнилось восемнадцать лет.
Русская девушка не закрывала лица, как принято у турчанок, от нее исходила чистота белых северных льдов.