Когда Эмилия закончила свой рассказ, щеки ее зарделись от внезапного осознания неделикатности темы. Однако немец, который поначалу решил, что пеликан — это образ Христа, а три яичка символизируют плодовитость, в остолбенении глядел на старинную резьбу, а затем спросил, можно ли купить открытку с этим изображением.
Так было и с остальными предметами обстановки, историю которых Эмилия либо не знала, либо находила слишком уж прозаичной. При этом каждое приукрашивание с ее стороны компенсировалось вводными фразами типа «считается», «как гласит легенда» или «говорят». Мотивы Эмилии ни в коей мере не были меркантильными. У владелицы замка хватало средств, чтобы обеспечить себе безбедное существование и без посетителей, увеличение числа которых ее совсем не интересовало. Не было это и своего рода озорством, ибо как раз данная черта характера к ней пока еще не вернулась. И уж конечно же, дело было не в скуке: Эмилия не могла припомнить, когда последний раз ее так увлекал окружающий мир. Ей просто не хотелось разочаровывать гостя.
Перед уходом турист, околдованный ветхим шато не меньше, чем его законной владелицей, протянул Эмилии четыре евро — плату за вход согласно прейскуранту. Но хозяйка застенчиво отмахнулась, и так благодарная гостю за самую долгую беседу за многие годы. Позднее в тот же день она обнаружила конверт с четырьмя монетами у себя в почтовом ящике — вместе с благодарственной запиской и рецептом айвового варенья, доставшимся немцу по наследству от его отца.
Воодушевленная письмом своего посетителя, Эмилия Фрэсс натянула мужские резиновые сапоги, чтобы уберечь ноги от царапин, и отправилась в заросший сорняком сад. У стены, увенчанной бородатыми ирисами, она наткнулась на заброшенный огородик и несколько минут с восхищением любовалась на чудом уцелевшие и давно забытые сорта: голубой картофель, гиацинтовые бобы с потрясающими пурпурно-красными стручками, земляничный шпинат и черную редьку. Вечер Эмилия провела в состоянии полного удовлетворения: шлепая босиком по кухне, она варила джемы, желе и чатни[7] в огромных медных тазах. Самым изысканным вышел джем из черной редьки с пчелиным медом и щепоткой свежего имбиря. Когда банки остыли, на каждую из них Эмилия наклеила рукописную этикетку: содержимое, дата и фраза «Из древних садов Шато де Амур-сюр-Белль». Половиной банок она заполнила кладовую, а оставшиеся обвязала кружевной тесьмой из обрезков старинных платьев и выставила на продажу в окне деревянной будки при входе в замок. Много лет назад эту будку решили приспособить для продажи входных билетов бесчисленным толпам туристов, которые так и не повалили.
На следующий день Эмилия занялась изучением арсенала оружейной, которую убрала накануне, толком даже не рассмотрев. Она медленно вела пальцем по перламутровой инкрустации средневековых мушкетов, отмечая лавандовый отсвет крошечных цветочков в лучах солнца. Сняла со стены железный нагрудник размером поменьше, затянула ремешки и довольно стукнула по нему несколько раз в области пупка. Затем выбрала самый маленький из мушкетов, прихватила горсть дроби и закрыла за собой дверь.
Облачившись в мужские бриджи, рубаху с длинным рукавом, которую она обнаружила на вешалке в платяном шкафу, и кожаные башмаки с пряжками, Эмилия прохрустела по опущенному мосту и направилась к лесу. Стоило ей проскользнуть меж ветвями деревьев, как она тотчас же успокоилась в их костлявых объятиях. Под ногами тускнели листья, лежавшие там же, куда они упали замертво прошлой осенью. Она сразу узнала деревья из своего детства и некоторое время стояла, изумляясь, настолько высоко вздымались их кроны, поскрипывая на ветру.
Из любопытства Эмилия решила последовать по кабаньей тропе: ей захотелось проверить, идет ли та, как и раньше, мимо старой охотничьей хижины. С присущей ей от природы легкостью она неслышно ступала по лесной подстилке, раздвигая ветки, хлопавшие ее по спине, и прислушиваясь к щебету птиц, которому когда-то так мастерски подражала. Спустя некоторое время вдали замаячили знакомые очертания. Эмилия была уверена, что хижина давно развалилась, но, подойдя ближе, с удивлением обнаружила, что домик выглядит отнюдь не таким заброшенным, каким она его помнила. Более того, создавалось впечатление, будто кто-то всерьез настроился преобразить хижину: та больше не кренилась на один бок, точно вот-вот развалится, крышу, судя по всему, тоже отремонтировали, а в крошечном, вечно разбитом окошке красовалось совершенно целое стекло.