— Не мучь людей, — Ямщик в зеркале ухмыльнулся. — Объяснись по-человечески.
— Я не всех милее, — объяснил Ямщик на пуфе по-человечески. — Я примерно четыре с третью миллиардный. Обидно, да?
Кабуча робко засмеялась.
— Обидно, — согласилась Туся.
Не смущаясь присутствием Ямщиковой супруги, она встала у Ямщика за спиной, взяла четырех-с-третью-миллиардного за плечи, прижалась. Затылком Ямщик чувствовал Тусину грудь: большую, мягкую, обвисшую, но не критично. Сейчас он хорошо понимал Дылду. Терпеть до восьмого класса? Подвиг, честное слово. Или это Туся терпела?
— А по тебе, кися, и не скажешь. Сколько на земле людей?
— Семь миллиардов, — вздохнул Ямщик. — Или уже восемь?
— Даже если восемь. Так, на вид, ты в первом миллиарде. Ну, во втором, в самом начале.
— Вы мне льстите.
— Ничуточки! А я какая? Ну, если по-твоему?
— Какая? — спросил Ямщик у зеркала.
По зеркалу пробежала рябь. Когда она сгинула, Ямщик из зеркала доложил:
— Три миллиарда седьмая. Нет, шестая.
— Почему не седьмая? — строго бросил Ямщик на пуфе. — Что за погрешности?
— Предыдущую сбил грузовик с замороженными цыплятами. Насмерть. Вот прямо сейчас и сбил. Сидней, перекресток Darling Harbour и Chinatown, напротив отеля «Seasons Darling Harbour». Oh, my love, my darling, I've hungered for your touch[1]…
— Что она там делала? Ночь на дворе!
— Почему ночь? У них утро, в Сиднее! Вышла на пробежку, а тут хлоп, и грузовик…
— Кися, — Туся прижалась теснее. Ямщик занервничал: он уже представлял последствия, а главное, ясно слышал голос Кабучи: «Ну, как хочешь…» — Я седьмая, да? Из восьми миллиардов? Кися, ты золото!
— Шестая, — заслужив мокрый поцелуй в зарождающуюся лысину, Ямщик решил не уточнять насчет трех миллиардов. — Только не по красоте.
— А по чем?
— По милоте, наверное. Я же спрашивал: «Кто на свете всех милее?»
— По милоте? — Туся задумалась. Спиной и затылком Ямщик чувствовал, как сильно она задумалась. — Тоже неплохо. Может, даже лучше, чем по красоте… Кися, ты зая, ты просто зая!
Ямщик в зеркале хихикнул.
— Нас повысили в звании, — поздравил его Ямщик на пуфе. — С тебя бутылка.
— Будет, — пообещал двойник.
— С меня? — изумилась Туся. — За шестую? Будет! Кися, — она глянула на мужа, но быстро передумала, обернувшись к Кабуче, — принеси бутылочку, а? На троих?
Туся в зеркале облизала языком пунцовые губы. Ямщик в зеркале подмигнул Ямщику на пуфе. Кабуча безмолвствовала.
— А он? — Ямщик большим пальцем через плечо указал на Дылду. — Он не станет?
— Он станет, — сказал Дылда, хлопнув себя по животу. — Сегодня и завтра. И через год. Вот кто знает, что я буду делать через год?
— Что он будет делать через год? — спросил Ямщик с пуфа.
— Сидеть в тюрьме, — услужливо сообщил Ямщик в зеркале. — Изнасилование, повлекшее особо тяжкие последствия, а также изнасилование малолетней или малолетнего, наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет. Статья сто пятьдесят вторая. Вот, имейте удовольствие видеть…
Зеркало отразило парк — глухой, заброшенный, безлюдный. По узенькой аллее, сплошь заваленной опавшими листьями, шла коротко стриженая девочка, похожая на мальчика, в обнимку с виолончельным футляром. Вечер, из фонарей горел один, дальний.
— Не надо, — отмахнулся Ямщик. — Нет, погоди…
Дылда в зеркале вышел из-за старого каштана. На нем был знакомый светло-бежевый пиджак, но футболка уступила место серому гольфу. Пятна на лацкане и над карманом исчезли; должно быть, пиджак побывал в химчистке. Дылда на кровати сел:
— Так что я буду делать?
— Через год? — переспросил Ямщик, понимая, что отвечать не следует, и зная, что ответит. — Сидеть в тюрьме. Статья сто пятьдесят вторая.
— Попугая зарежу?
Дылда засмеялся. Он вдруг проснулся и даже протрезвел:
— Таксу? Чихуахуа?
— Нихуа подобного. Сядете за изнасилование.
— Попугая? Попугая-зомби? Мне бы ваше воображение!
— Изнасилование, повлекшее особо тяжкие последствия, а также изнасилование малолетней или малолетнего…
Затылком, плечами, спиной, сердцем и печенкой, всем своим телом Ямщик почувствовал, как Туся превращается в камень. Каменный гость, подумал он. Каменная гостья. Сейчас она пожмет мне руку, и я умру.
— Додик, — прошептала Туся. Шепот загремел в затылке Ямщика, словно у Туси не было груди, мягкой и большой, и вообще Туся была колоколом, церковным колоколом, который дернули за литой язык. — Додик, что же ты делаешь?