Радость и сомнения смешались, я запуталась от нахлынувших дум и не заметила, как пришел Касымбек. Я обернулась — у двери стоял молодой военный в шинели и шапке: Касымбек! В землянке было сумрачно, но я видела, как осунулся он, потемнел и посуровел лицом, во всем его облике ощущалась какая-то сухость. Чуть пригнувшись из-за низкого жердяного потолка, он молча приближается ко мне. И молча гляжу на него я и тянусь вся к нему. Вот они, те же выпуклые глаза, что глядели на меня с надеждой и робостью… Не знаю, кажется, закричала, прижалась к нему крепко, уткнулась лицом в ворот шинели и затряслась в плаче, не могу никак остановиться и хоть слово сказать. И Касымбек, видно, хочет, чтобы я выплакалась, молчит и только осторожно прижимает к груди, гладит мои волосы, затылок. И долго мы оба ничего не говорили друг другу, боясь опустевших вдруг слов. Наконец, Касымбек оторвал меня от груди, заглянул мне в лицо.
— Я думал, война только разлучает людей. Выходит, и сводить она умеет, — говорит кто-то по-русски.
Я совсем забыла о докторе, о санитарке Шуре, на какую-то минуту даже о сыне своем забыла.
— Ну, товарищ старший лейтенант, поздравляю! Сразу два поздравления вам. Первое, нашлась пропавшая супруга, а второе — отец вы теперь. Как ни косит война людей, а жизнь делает свое дело. Вот оно как, — сказал доктор, пожимая обеими руками руку Касымбека. — Супругу вашу я уже поздравил. — Ну, а с вас причитается.
— С-спасибо! Спасибо вам! — говорил Касымбек, он не находил других слов и только растягивал губы в улыбке.
Он возмужал, но все та же детская улыбка светилась на его лице, словно мы с ним не разлучались ни на миг.
— А все-таки встреча ваша — поразительнейшее событие, — покачал головой доктор. — В самом деле… Гляди-ка, ты а?…
— Я думал, Назира уже давно в родных краях.
— И я думала, ты воюешь на фронте.
В это время вошел Абан.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите войти, — сказал он весело и громко, и Касымбек весело махнул ему рукой.
— Ну, Назира-женгей, поздравляю вас с мальчиком. Пусть он растет крепким. Пуповину мальчику резал я, значит, я его, так сказать, крестный отец. По обычаю мне полагается чапан.
— Не чапан, а шубу тебе подарю, — засмеялся Касымбек.
— Да? Тогда эту шубу я дарю вам обратно за одну свою вину.
— Какую еще вину? — удивился Касымбек.
— Я до сих пор скрывал от вас один случай. Теперь о нем можно рассказать. Я видел Назиру-женгей на станции — бомбы рвались, поезда горели… Мост разрушили, и ей с другими еще там женщинами пришлось уйти пешком. А потом мы сами угодили в окружение. Ну я и подумал, ох, вряд ли они пройдут. От нее я узнал вашу фамилию. Потом встретился с вами. У меня, знаете, даже сердце екнуло, когда услышал ваше имя. Чуть не проговорился, да вовремя прикусил язык. Решил не прибавлять горя, когда и без того тяжко.
— Ну и терпение, брат, у тебя, — удивился Касымбек.
— А как же тут не терпеть? Вы бы и не поверили, что женщины смогут выбраться оттуда, да еще пешком. Давайте лучше радоваться, что встретились, что невредимы.
— Когда я узнал, что она села на поезд… — Касымбек не договорил, закачал головой.
— Слушайте, вы жили в той, сожженной деревне? — спросил Абан. — Вот так да!.. Совсем рядышком были… и не знали ни мы, ни вы. Позапрошлой ночью мы же там побывали, уничтожили немецкий гарнизон. Как же вы нам не встретились?
— Я пряталась в том же сарае.
Мы возбужденно, радостно говорили на казахском, и доктор, чтобы не мешать, вышел из землянки. Радость Абана была не меньшей, чем наша с Касымбеком. Бывают же такие открытые сердцем, добрые люди! Они умеют радоваться счастью других больше, чем виновники его. Абан… опять он оживает перед моими глазами таким же, каким увидела я его на пылающей станции: широкие ноздри, вытянутый вперед подбородок. Запомнились почему-то его длинные, тонкие ниже оттопыренных галифе ноги. Есть в облике его идущая ему самому несуразность. И имя у него какое-то несуразное. Насколько я знаю, у казахов нет имени Букаш, а есть Мукаш, нет имени Абан, а есть Абен. Похоже, отец, которому дали такое корявое имя, и сына своего назвал так нелепо. Дважды всего я встречалась с ним, и оба раза в страшной суматохе, но кажется он мне человеком давно знакомым и близким. Как хорошо, что живут на земле такие веселые, добрые люди, они распахивают душу настежь и всех впускают туда.
— Я как будто слышала тогда ваш голос, — припомнила я.
— Неужто? — удивился Абан. — Вы узнали мой голос?
— Вроде и узнала. Но вспомнить сразу не смогла. Все думала, где я раньше слышала этот казахский голос.
— Вот те на! Что же вы тогда не окликнули меня? И Касеке же там был.
— Откуда мне было знать? Да и как бы я пошла с партизанами в этаком виде.
— Н-да… — почесал затылок Абан. — Но, слава богу, все кончилось хорошо. Я знал, что вы останетесь в окружении. А… не мог сказать об этом Касеке. Даже вчера, знаете, доктор не позволил позвать Касеке.
Простодушный Абан долго не замечал, что мешал нам с Касымбеком досыта наговориться. Наконец, догадавшись, вдруг засуетился.
— Все говорю, говорю, а разговорами сыт не будешь, пойду я к своим котлам, — сказал он. Надо бы вам барана зарезать на вашу калжу,[5] но я вам сварю курицу, которая не хуже барана. С картошечкой, с лучком — сделаем первый сорт!
Он вышел.
Стало тихо, только потрескивали сосновые поленья в печурке, да буйно гудело пламя. Мы долго сидели молча, привыкая друг к другу.
— Ты… расскажи обо всем, что с тобой было, что пережила, — покашляв в кулак, попросил Касымбек.
У меня нет желания ворошить прошлое. Тяжелое оно. Что же было с тобой, Касымбек? Но и ему возвращение назад радости не доставляет, и скупо он говорит о себе. Они в тот же день на рассвете вступили в бой. Враг был намного сильнее, но полк Касымбека не отступил, до вечера держал оборону. С наступлением темноты они узнали, что немецкие части обошли их и вклинились в тыл. С боями, с потерями они отступали. Полк поредел, рассыпался. Пробиться к своим не удалось, с остатком своей роты Касымбеку пришлось скрываться в лесу. Здесь они соединились с местными партизанами и превратились в весьма ощутимую силу. Командиром одного из отрядов и был Касымбек. Жив, оказывается, и Николай Топорков.
— Николай жив? — переспросила я испуганно.
— Да, жив, — ответил Касымбек, не совсем меня понимая. — А где Света? Ты не знаешь? Когда вы с ней расстались? — засыпал он меня вопросами.
И мысли мои заметались, вихрем пронеслись в голове. Что я ему скажу? Правду? Всю, какая она есть? Или, может, сказать только, что она в этих краях на подпольной работе? А может быть, сделать вид, что ничего не знаю и не вмешиваться в их жизнь? Судьба сама развяжет этот узел.
Заметив мое смятение, Касымбек тоже испугался:
— Почему ты молчишь? Жива ли хоть Света? Скажи правду!
— Жива… — ответила я. — Когда я ее видела, была жива.
— Ты видела, видела ее? Когда?
— Когда расстались, я хотела сказать. Мы же разбрелись кто куда. Помнишь Мусю-Строптивую? Какой хороший был человек. Погибла бедняжка. Дочь ее оставили у одного лесника.
— А остальные?
— Остальные были живы, когда я их видела. Потом мы разбрелись.
5
Калжа — казахский ритул, во время которого женщину после родов кормят свежей бараниной и бульоном.