Я смеялся, вспоминая. К тому же в бутылке оставалось еще немного коньяку. “Двадцать пять лет, Мишель, я жила, дышала, думала, не зная тебя, – чем я жила, чем дышала, что это были за мысли без тебя?..” Я заучивал наизусть эти письма, которые она посылала мне с воздуха и из разных аэропортов, “обрывки вечности”, как она их называла, столь старыми и избитыми казались ей ее слова. Слова, дошедшие из других времен, звенья цепи, уходящей в глубь веков, избитые фразы, да, ты была права, простейшие сигналы, – как признаки жизни, которые мы так жаждем отыскать на других планетах, – азы, находящиеся под угрозой забвения из-за потери смысла, когда вы ищете глуби́ны, а находите одни пропасти. Ночами, сидя в кресле пилота, я слушал нашептывание древнейшего рассказчика у себя в груди; те же, кто потерял память, теперь не могут даже расслышать нашего старого суфлера. Люди высокого призвания, вы спрашиваете, зачем вы здесь, что все это значит и почему вообще существует мир, – сколько же великих и знаменитых кричали об этой своей утрате элементарного понимания! – вы пытаетесь уверить нас, что эти вопросы ставит Вселенная, тогда как это всего лишь вопросы из тех сфер, где нет женских губ. Конечно, всему есть физические пределы, приходилось разъединять наше дыхание, отрываться друг от друга и расходиться в разные стороны, раздваиваться и расставаться, в таких случаях всегда теряешь… Если у тебя два тела, непременно наступает момент, когда остается только половина.
– Разве я захватчица?
– Еще какая, особенно если тебя нет рядом.
Я встал и распрощался со своим двойником в зеркале.
Глава IV
Я поднялся в бар, где было полным-полно японцев, впрочем, может, мне только так показалось от усталости. Сеньор Гальба как раз был на сцене. Семь белых пуделей и один розовый сидели на стульях, свесив задние лапы, изображая барышень в ожидании кавалера на каком-нибудь балу в супрефектуре. Сеньор Гальба стоял слева: фрак, черная накидка, складной цилиндр, белый шелковый шарф, сверкающая белизной манишка, трость с серебряным набалдашником… Он достал из жилетного кармана сигару и сделал вид, что ищет спички. В этот момент на сцену вышел шимпанзе, деловитый, с зажигалкой в руке, и направился обслужить хозяина. Сеньор Гальба предложил ему сигару. Тот взял, откусил кончик и закурил. Затянулся, посмаковал сигарный дым и удалился.
– Во дает, – сказал один японец рядом со мной.
Я удивленно взглянул на него.
– Джексон – самый большой шимпанзе нашей эры, – сказал бармен.
Сеньор Гальба сделал несколько затяжек, потом щелкнул пальцами. Вновь появился шимпанзе, подошел к проигрывателю, стоявшему на изящном столике, покрытом бархатной скатертью, и нажал на кнопку. Раздались звуки пасодобля, шимпанзе направился к розовому пуделю, сидевшему в кругу других пуделей, и пригласил его на танец. Розовый пудель соскочил с табурета, секунду постоял, переминаясь на задних лапах, и шимпанзе подхватил его за талию; тут я поспешил опрокинуть одну за другой сразу две рюмки коньяку, так как вид черного волосатого шимпанзе и розового пуделя, танцующих пасодобль El Fuego de Andalucía[6], показался мне слишком явной и циничной насмешкой. Японцы смеялись, и белизна их оскала лишь подчеркивала темноту. Я облокотился на стойку, отвернувшись от оскорбительного действа, и встретил сочувствующий взгляд бармена:
– Вам плохо, месье?
– Ничего, пройдет, как только все это закончится.
– Сеньор Гальба считает этот номер творением всей своей жизни.
– Преотвратно, – заключил я.
– Совершенно с вами согласен, месье.
И все же этот ужас притягивал мой взгляд. Было что-то вызывающее, издевательское, почти враждебное в “творении” сеньора Гальбы. То, что это было “творением всей жизни”, ничего не меняло; напротив, язвительные нотки лишь усугубляли все, что было в нем циничного и оскорбительного.
Пудель и шимпанзе носились вдоль и поперек по сцене, в свете прожекторов, под дробные звуки пасодобля El Fuego de Andalucía.
– Бытие и небытие, – начал бармен. – Огненный поцелуй Неаполя[7].
7
Намек на одноименный французский фильм (реж. Аугусто Дженина, 1937) и песню из этого фильма в исполнении Тино Росси.