– Лидочка, дорогуша!
Она схватила Лидию за руку и не выпускала, глядя на нее одновременно с волнением, восторгом и напряжением, что подчеркивал звук дрожащих под смычком цыганских скрипок. Мимо прошел метрдотель, держа в руках поднос с икрой. На стенах висели афиши концертов, отзвучавших уже давным-давно: Стравинский, Рахманинов, Браиловский, Бруно Вальтер, фотографии певцов в оперных костюмах и музыкантов во фраках, я никого из них не знал, но выглядели они настоящими знаменитостями.
– Он очень беспокоился, очень… Звонил тебе сегодня утром, как всегда… Мы даже думали, что ты больше не придешь…
– Добрый вечер, Соня. Мишель Фолен, мой друг… Мадам Соня Товарски…
Она взяла нас за руки:
– Друг Лидии? Как я рада!
– Мы повстречались в Каракасе, – сказал я.
– Предупреждаю, Соня, он в стельку пьян.
– Ну что ж, всему свое время! Иногда нужно и выпить! Надо жить! Надо чувствовать себя счастливым! Как говорят у нас в России, наливай до краев, чтобы жизнь была полной чашей.
– Пирожки! – вставил я. – Ай да тройка! Волга, Волга! Очи черные! Кулебяка!
Хозяйка пришла в восторг:
– Как?.. Он говорит по-русски! Вы… вы русский? Нет, нет, не отрицайте! Я сразу же что-то почувствовала! Что-то… родное!
– Простите?
– Родное – это русское слово. Что-то… наше! Лидия… он русский!
– Черт, – с досадой сказала Лидия.
– В Париже почти не осталось больше русских! – сказала Соня. – Их всех депортировали в сорок третьем, после той облавы, помните… Зимний велодром[11]! Мой муж так и не вернулся тогда. Идемте, надо выпить за знакомство. Лидочка, так мило, что ты его привела… Я уверена, вы будете счастливы вместе…
Я заметил, что Лидию трясет. Я ничего не понимал и от души был рад этому.
– Перестаньте, Соня. Я украла у вас сына, я знаю. Но добрый Боженька вам его вернул. Есть на небе Бог, который жалеет матерей. Вам повезло.
Соня вся светилась добротой.
– Как ты можешь говорить такие вещи, Лидия? Так нельзя, нельзя… – Она решила объяснить мне: – Мы ведь евреи, вы понимаете…
Я поклонился:
– Очень приятно.
Интересно, что это были за звуки, доносившиеся до нас: стерео или живая музыка? Балалайка, гитара, скрипка. Прелесть.
– Не нужно так говорить, Лидочка. Бог, он добрый. Он видит наши сердца. Он справедливый… Простите ее, она очень несчастна.
– Это ничего, – подбодрил я ее. – Я здесь инкогнито.
Лидия рассмеялась каким-то истеричным смехом. Я был на пределе.
– Идемте. Я вас представлю нашим друзьям. У моего сына сегодня день рождения. Давайте сюда пальто… Я так рада, что вы смогли прийти вдвоем…
– Соня – прирожденный боец, никогда не сдается, – сказала Лидия.
Тут только я заметил, что где-то оставил свою дорожную сумку.
– Вот видите, вам уже удалось что-то забыть, – улыбнулась Лидия.
Со стен на нас смотрела вся святая Русь: шагаловский раввин, коллекция икон, портреты Толстого и Пушкина, кавказские ковры с кривыми саблями крест-накрест. Сюда бы еще шашлык или бефстроганов, но это, должно быть, еще впереди.
Пожилая дама перехватила мой взгляд:
– Мой муж был из Тифлиса. Бакинская нефть…
– Все забрали большевики, – пояснила Лидия.
Мы вошли. Анфилада из трех залов, запруженных народом. В этой компании не хватало разве что Артура Рубинштейна. Все лица казались мне знакомыми, наверное оттого, что были очень старые, а то, что я узнавал в них, – это всего-навсего рука времени, у которого почерк всегда один и тот же. Трое молодых людей в русских рубахах, в сапогах и шароварах ловко управлялись с блинами и пожарскими котлетами. Представляя меня, пожилая дама каждый раз добавляла с заговорщицким видом: “Друг Лидии”, а Лидия молчала, стиснув зубы, как будто в этих словах было какое-то скрытое злорадство. Много говорили о музыке, главным образом о Браиловском, Пятигорском и Ростроповиче. Невысокий лысый господин узнал меня, приняв, конечно, за кого-то другого. Он спросил, нет ли новостей от Николая, и я ответил, что теперь это все труднее.
– Да, – согласился он, кивая. – Он очень изменился. Такая профессия, ничего удивительного. Я сам, посмотрите на меня…
Он вздохнул и пригубил шампанского.
– И потом, все так быстро меняется, – заметил я.
Он пожал мне руку:
– Знаю, знаю. Но последнее слово всегда за преемственностью. Остальное проходит. Кстати, что вы сейчас делаете?
11
В 1942 г. в Париже оккупанты согнали на Зимний велодром более 13 тысяч евреев, которых затем отправили в концлагеря.