– Жду, пока это пройдет, ничего больше.
– Как я вас понимаю. Никогда еще времена не были такими трудными для настоящего таланта.
– Засилье легкости.
– Весьма справедливое замечание.
– Никаких критериев, – вставил я.
– Ничего, это вернется. Искусство умеет ждать.
– Вы знаете сеньора Гальбу?
– Признаюсь… Гальба?
– Гальба.
– Он абстракционист?
– Напротив, скорее иллюстратор. У него весьма своеобразное видение жизни и смерти. Немного жестокое, даже грубое, но…
Он призадумался.
– Я не большой любитель искусства, прославляющего грубую силу. Мне противно все, что убивает чувство.
– Позвольте с вами не согласиться. Иногда убить чувство – это вопрос выживания.
Я опрокинул залпом три виски подряд, удерживая официанта за рукав и выставляя на поднос один за другим пустые стаканы. Соня подводила меня то к одной группе, то к другой:
– Идемте, Мишенька, идемте…
Никогда еще не видел такой устойчивой улыбки, интересно, снимала ли она ее хоть на ночь?
– Давно вы знакомы с Лидочкой?
– О, целую вечность!
Она вцепилась мне в руку:
– Я так рада…
– Чему именно вы рады, мадам?
– Зовите меня Соней.
– Так чему вы рады, Соня? Не хочу показаться нескромным, но, может быть, существуют такие поводы радоваться, которые мне неизвестны, и…
Она смотрела на меня прямо-таки с сияющей неприязнью. Я был предъявлен какой-то даме, у которой все было черное: глаза, волосы, бархотка на лбу и еще одна на шее, серьги, платье, кольца, сумочка с блестками.
– Вы, конечно, знаете…
Уж и не помню, когда я в последний раз был в “Плейеле”[12], и теперь никак не мог сообразить, это арфа или фортепиано. Она раздавила мне руку своим пожатием, выставляя напоказ все зубы, какие были, и, обращаясь к Соне, сказала басом, что завтра возвращается в Штаты, на двухсотлетие.
– Это ученица Шаляпина, полагаю?
– Ах, Мишенька, не будьте таким злым…
Я пропустил еще пару стаканов, разыскивая пропавшую куда-то Лидию, и заметил девочку с огромными глазами, которая важно протягивала мне тарелку с ветчиной. Было душно. Люстра слепила глаза. Скоро в Опере будут давать трилогию Вагнера. Кто-то прекрасно знает Рольфа Либермана. Что-то – настоящий скандал. Байрейтский фестиваль полевел. Кто-то уже не тот, что раньше. Слишком много картинных галерей. Видел бы это Беренсон – в гробу бы перевернулся. Нигде нет нормальных гостиниц. Любая опера оторвет его с руками и ногами. Кто-то всегда это говорил. Девочка с важным взглядом вернулась, неся шоколадный торт, она, оказывается, дочка консьержки-португалки. Соня поцеловала ее в лоб. Никогда еще церкви в России не отказывали стольким страждущим. Он достоин первого приза. Нуреев, Макарова, Барышников. Кто-то был самый великий. Можно ожидать всего. Запомните это имя, я редко ошибаюсь. Я заметил Лидию, которая делала мне какие-то знаки с другого конца комнаты; я попытался пробраться к ней, извиняясь направо и налево, нет больше архитектуры, в Китае всем заправляет жена Мао, “Метрополитен” и “Ла Скала” на грани краха.
– Что, Мишель, вам легче? Вы чувствуете себя… менее одиноким?
Она немного выпила.
– Вы говорили с Соней? Вам, конечно, сообщили, что у меня нет сердца?
– У нее какая-то неизводимая улыбка.
Лидия выглядела изнуренной. Под глазами – чернота. Даже огромная люстра-горилла не могла добраться до этих темных провалов.
– Я так больше не могу. Да, теперь моя очередь. Не знаю, что бы я делала, если бы не встретила вас. У меня нет никакого желания жить.
– Это как раз самый старый способ жить.
– Зря я привела вас сюда.
– Отчего же? Время здесь проходит быстрее.
– Но я обещала, что приду. Соня очень стойкая женщина. Она раз и навсегда решила принимать все так, как есть. Причем с энтузиазмом, потому что, видите ли, это все от Бога. У нее в жизни было столько горя, что теперь ей остается лишь быть счастливой. И потом… “Мы ведь евреи, вы понимаете, это очень, очень давно…” Так давно, что это само по себе уже победа…
Официант протягивал нам блюдо с пирожными. Я взял ром-бабу.
– Может, я и уеду с вами завтра, если вам так хочется. Увидев Алена, вы поймете, почему я к вам пристала…
– Вы пристали ко мне? Вы? – Я даже рассмеялся.
– Да, я. Когда вы толкнули меня там, на улице, и мы посмотрели друг на друга… О, вы все прекрасно понимаете: стоит только отчаяться – и мы уже готовы поверить во что угодно…
– Жизнь борется до последнего.
– Да, а потом я отвернулась, собираясь уйти… проклятое воспитание. Но у вас не оказалось денег, чтобы расплатиться с таксистом, вы растерялись, и вот, пожалуйста, опять миг абсурдной надежды… Вы были какой-то затравленный, обессилевший…