– Лидия, ты не могла бы пойти туда со мной?
– Хорошо.
– А потом мы сразу уедем. Паспорт при тебе?
– Да. Я давно уже готовилась бежать.
– Прямо оттуда – в Руасси. Можно для начала в Мексику.
Зазвонил телефон. Звонили долго. Она не подошла.
– Это Ален. Он звонит каждое утро… Я не поеду с тобой так далеко, Мишель. Ты фанатик любви к женщине, и в этом больше фанатизма, чем собственно женщины. Твое падение чересчур возвышенно для меня. Ты падаешь слишком высоко. Ты пьян от горя, и я не знаю, кто ты на самом деле. Уезжай один, а через три месяца, через полгода ты вернешься, и мы попробуем познакомиться. Посмотрим. Хотелось бы, чтобы я ошибалась, я даже была бы счастлива ошибиться. Но ты должен мне помочь. Это будет трудно – изо дня в день, шаг за шагом, по миллиметру. Мы ведь всегда пробираемся навстречу друг другу ползком. Сейчас ты не ты. Ты – это она. Скажу больше: дело уже не только в ней или в тебе, и еще меньше – во мне, но в твоей великой битве. Ты ведешь какое-то первобытное сражение за честь человека. И отказываешься принять поражение. У тебя сжимаются кулаки. Я прекрасно понимаю, что это ради нас, нас всех, как всегда, когда мы противостоим несчастью. Я думаю об этих замечательных хирургах, швейцарцах и шведах, работающих на развалинах Бейрута: они спасают не только тех, кого спасают, но и нечто гораздо большее, даже когда не удается спасти никого… Ты так любишь другую женщину, что слишком легко отдаешь все.
– Ты взвешиваешь “за” и “против”, Лидия. Я не знаю, что значит взвешенная надежда. Любовь – это путешествие, в которое пускаются без карты и компаса, и заблудиться можно только от чрезмерной осторожности. Ты поразмыслила и решила, что я слепо верую в женщину. “Остановился в первой попавшейся часовне и молится”. Но скажи, кто в наши дни будет говорить такое? Кто отважится? Кто сегодня отважится заявить о своем постоянстве? Кто отважится сказать, что честь, смысл, мужество и смелость быть мужчиной – это все женщина? И, опять же, я ведь даже не прошу полюбить меня, я говорю только о братстве. Я прошу тебя быть рядом со мной, чтобы указать несчастью его место. Для человека нет более высокого служения. Женщина, мужчина – и вот уже бросок игральных костей упраздняет случай[14]. Нам потребуется немалая вера, чтобы выстоять среди всех этих фальшивых храмов.
– Мишель, искусственное дыхание может вернуть к жизни, но жить так постоянно невозможно.
– Жить будем потом. Пока мы можем только дать шансу шанс. Мы живем в такое время, когда каждый кричит от одиночества и никто даже не задумывается, что кричит от любви. Когда люди умирают от одиночества, они всегда умирают от любви.
– Я только хочу сказать, что, может быть, лучше остаться в Париже, потому что здесь будет гораздо труднее, чем в каких-то сказочных странах, и мы быстрее разберемся, что к чему…
Она опустила глаза. Ее рука нервно перебирала крошки на столе. Все шло ко дну, ускользало, и я не знал, как это удержать.
Зазвонил телефон.
– Вот видите, – сказал я. – Здесь будут без конца звонить. У вас ли, у меня… Нужно уехать.
Она держала пиалу с кофе обеими руками и размышляла. При свете дня, да еще на кухне.
– Хорошо. Пойду собирать чемодан.
Я вдруг вспомнил, где оставил дорожную сумку: в гримерной у сеньора Гальбы. Там был мой паспорт, дорожные чеки. Лидия нашла в справочнике телефон “Клапси”, но там никто не брал трубку.
Я вспомнил, что маэстро остановился в гостинице “Кийон”, и позвонил туда.
– Будьте добры, мне нужен сеньор Гальба.
Меня соединили.
Мне ответил женский голос, и я повторил свою просьбу.
– Кто его спрашивает?
– Скажите, что это его друг из Лас-Вегаса.
Пауза…
– Вы его друг? Он… он… Не могли бы вы прийти сюда, месье? С ним что-то неладно.
– Сердце?
– Нет, но он какой-то странный и…
Я узнал голос: это девушка, которая подошла к нам на улице возле “Клапси”.
– Мы говорили с вами ночью, мадемуазель, помните, я сидел в машине с подругой.
– Прекрасно, значит, вы хорошо его знаете. Он попросил меня побыть с ним в гостинице, но… Я не могу больше здесь оставаться. Мне страшно.
В трубке опять стало тихо, потом я услышал голос сеньора Гальбы:
– А, это вы. Да, ваша сумка у меня. Вы забыли ее у меня в гримерной… Кстати, вы знаете, что умер Мату-Гросу?
– Я еще не открывал утренних газет.
– Сердце не выдержало. Вот так… раз – и все!
14
Перифраз названия поэмы С. Малларме “Бросок игральных костей никогда не упразднит случая”.