— Впрочем, — добавил отец, — его смиренности я не очень-то верю. Он найдет способ жить безбедно.
…Мы пробыли в Аман-Карагае около недели, гостили и в русских селах и в казахских аулах. С неохотой я отправился дальше. Будь бы моя власть, я жил бы здесь все лето. Все здесь есть — густой лес, и озеро с родниковой чистой водой, и освежающий воздух. К конским гривам липнут лесные ягоды. Не бывает здесь докучливых комаров и слепней. И хотя холод проник в аулы этого края, жить здесь все-таки легче, — выручают русские крестьяне Семиозерного. За все эти дни мы не встречали в Аман-Карагае пухнущих с голода, не видели просящих милостыню…
…Кустанай оказался небольшим городком на высоком берегу Тобола. Среди деревянных рубленых домов двухэтажные попадались очень редко. На широких улицах в сыпучих песках росли низенькие деревца.
— Городу лет семьдесят-восемьдесят, — просвещал меня и Кайракбая отец. — Костанаем его назвали по имени матери знатных людей из рода кипчаков Кангожа и Бальгожа. Могила Костан-ай, одной из двух близнецов, находилась на том самом месте, где заложен город.
У отца и в Кустанае был один родственник — богатый бай Мынайдар, ему принадлежали дом, магазин, мечеть и медресе — почти целый квартал.
Кустанайские баи тучнели от праздности — целыми днями пили пиво и играли в девятку. Отец тоже примкнул к картежникам и неожиданно для меня — прежде он соблюдал мусульманский запрет на спиртные напитки — все эти дни был под хмельком. Ему повезло в карты. Он выиграл целый мешок денег. Впрочем, в ту пору они ценились очень дешево.
Из Кустаная мы поездом доехали до Челябинска, и оттуда через Кинель к себе домой…
Так говорил великий Абай. Вот и нам казалось, что мы только вчера выехали из дому. Хотя нигде долго не задерживались, не гостили, а лето уже прошло.
Зима на берегах Сырдарьи начинается поздно, зато осень приходит рано и длится почти до декабря. У нас в Тургае к жатве обычно приступают в конце августа или в первых числах сентября, а здесь к этому времени весь хлеб бывает уже в закромах.
К нашему приезду жатва кончилась, и между нашей семьей и жителями местных аулов вспыхнули распри и ссоры. Я уже говорил, что отец весною многим одолжил семенное зерно из своей потайной норы, а осенью рассчитывал получить в пять-шесть раз больше.
Пришла пора получить долг, но должники, как сговорились, вернули отцу только то, что он давал. Будь бы это в старые времена, перед войной, когда отец был болысом — волостным, все бы обстояло иначе. Должники бы в дом принесли пшеничку. Не то бы он так уселся им на плечи, что никто бы и пискнуть не посмел. Но те дни миновали. Что же оставалось делать отцу? Он поехал в Ак-Мечеть к своему постоянному советнику Аралбаеву и очень быстро вернулся с казахом Лаумуллиным и еще двумя милиционерами. Лаумуллин, как поговаривали, был начальником штаба уездной милиции. Ему было лет тридцать пять, но, судя по всему, он прожил трудную жизнь. Во рту у него поблескивали вставные зубы, он припадал на правую ногу. Его смуглое в оспинках лицо наливалось кровью, когда он кричал, сжевывая слова. Но как ни крут был Лаумуллин, должники оказались тоже не робкого десятка. Их волю не могли бы сломить и кокандские наместники. Они не отступали. А когда милиционеры попытались применить силу, их самих едва не избили. Словом, долги отец так и не получил. Лаумуллин ни с чем вернулся в Ак-Мечеть.
Но и на этом дело не кончилось. Люди, обиженные отцом и милицией, написали заявления не только руководителям Туркестанской республики, но и в Москву. В начале зимы из Ташкента приехала комиссия. Отца посадили в тюрьму. Выручить его сумел только Аралбаев.
Опять из рук ушел достаток, приобретенный хитростью. Злился отец отчаянно. А тут на его беду и в семье у нас стало неблагополучно. Отец решил выдать замуж двух оставшихся сестер, с корыстной целью получить калым, и просватал их довольно ловко. Мать заупрямилась. Но все-таки старшая, Береп, была отдана жениху. Но когда пришла очередь Булис, отец ничего не мог поделать. Мать защищала ее как тигрица. Отец попытался силой вырвать дочку из материнских рук, но за мать и сестру стали горой мы с Текебаем. Волей-неволей отцу пришлось смириться.