Екатерина писала своему фавориту тревожные послания. Опять хотела сама отправиться в Первопрестольную и лично организовать оборону Москвы.
Одно тогда успокоило Потёмкина и обрадовало: очередной фельдъегерь привёз радостную весть о том, что в болгарском селе Кючук-Кайнарджа 10 июля сего года турки наконец-то подписали мирный договор…
Потёмкин встрепенулся, открыл глаза, огляделся, но слабый, едва проникающий внутрь кареты унылый свет начинающегося дня опять ввел его в дремотное состояние. И вновь перед глазами поплыли картинки, но уже пустынных, безлюдных степей, редких поселений, обрывистых берегов, синие бесконечно накатывающиеся на прибрежные камни волны Черного моря и шум… шелестящий шум морского прибоя. Они убаюкивали, успокаивали. Новороссия… Чары Морфея наконец взяли вверх, и Потёмкин стал погружаться в сладостную дрёму, но тут раздался голос кучера:
– Отворяй, не вишь, кто едет?
Потёмкин вздохнул, потянулся, руками сделал несколько резких движений и решительно открыл дверь. Дождь почти перестал. Небо несколько прояснилось. Вице-президент бросил взгляд на верфь, замерший караул и неожиданно улыбнулся солдатикам.
– Вот те и лето, касатики! – не по-уставному бросил он караулу и, поглубже нахлобучив треуголку, уверенной походкой направился в глубь верфи. Ботфорты его, погружаясь в хлипкую грязь, издавали чавкающий звук.
Недостроенный корабль Потёмкин увидел издали, тот чернел голыми рёбрами, как остов чудовища. Якорные канаты от него тянулись, словно исполинские змеи. Повсюду визжали пилы, скрипели блоки, грохотали молотки, горели костры, на которых в бочках кипела смола: дурно пахнущая грязно-белая смесь из серы, сала, свинцовых белил и чёрт-те чего ещё. Однако Потёмкин уже знал: вещь, весьма нужная и полезная, эта смесь предохраняла днище от гниения в морской воде.
Рядом с бочками Григорий Александрович разглядел корабельного мастера Ивана Афанасьева, человека серьёзного, молчаливого. Любое посещение начальства он не приветствовал, но Потёмкина привечал. В настоящий момент мастер отчитывал пацанёнка за слабый огонь под бочками:
– Не видишь, пострел, жару мало, смола почти не булькает.
В утренней серости люди сновали, как тени. Вид работного люда поднял настроение вице-президента: на его лице появилась улыбка. Григория Александровича узнавали и, не отрываясь от дел, кланялись. Потёмкин сам подошёл к Афанасьеву. Тот нюхал моржовое сало, определяя его достоинства. Молча сунул под нос Потёмкина кусок:
– Вот так должно пахнуть, коль свежее, Григорий Александрович.
Потёмкин проверял всё. Тщательно просматривал формуляры: точно ли записан калибр чугунных ядер и гранат, сложенных пирамидами под кровлями, «дабы ржа не брала»; залиты ли салом флинты91 и ружья. Проверял лёгкость парусных полотен.
Замечаний мастерам старался не делать, дабы впросак не попасть: строительство судов для него – дело новое, а азы знать надо, пригодятся: планы у него теперь грандиозные.
Афанасьев, где надо, давал пояснения, но в основном молчал и лишь незаметно ухмылялся.
Генерал-аншеф подолгу разговаривал с людьми, обещал помочь, чем надо. Попробовал даже построгать доску, но не заметил сучок… и выслушал от Афанасьева поток брани в свой адрес. Стерпел… лишь виновато развёл руками.
– Не получится из меня Пётр I, – огорчённо пробормотал он.
– Да уж, наверное, – пробурчал неразговорчивый мастер, загребая своими натруженными руками рубанок.
Время к полудню, пора ехать в коллегию, наконец решил Потёмкин. На его счастье, дождь прекратился окончательно. Меж тучами появились просветы. В карете Потёмкин переоделся: снял влажный камзол, надел сухой. И опять брызги из-под копыт и комья грязи от колёс.
Четвёрка, только что резво бежавшая по улицам Петербурга, посреди Коллежской площади на Васильевском острове неожиданно, словно все кони разом споткнулись, резко остановилась. Карету сильно тряхнуло, она накренилась, но устояла. Кучер, не ожидавший подобного, едва удержался на козлах. На запятках кареты один из слуг, засмотревшись на торговые суда, стоявшие в порту, свалился и теперь испуганно озирался, потирая ушибленное колено.
Матерясь, кучер вскочил во весь рост, поднял длинный кнут и уже было хотел сделать привычный замах и огреть лошадей, как вдруг от удивления вскрикнул: