– Ваше сиятельство, реляцию князя Долгорукого фельдъегерь от государыни доставил срочную. На столе лежит.
– Посмотрю. Иди уже, есть шибко хочется, не томи.
Среднего роста, худой, на вид несколько флегматичный, Василий Григорьевич Рубан (так звали секретаря) был на три года моложе своего начальника, говорил всегда тихим, но твёрдым голосом, обладал прекрасной памятью, знал несколько языков. Учился он, как и Потёмкин, в московской гимназии, а затем и в университете.
Поел Григорий Александрович быстро, чай пить не стал и теперь сидел за помпезным богатой отделки рабочим столом, читая донесения, письма-жалобы и разного рода прошения. Вошедшим Ивану Андреевичу Остерману95 и Денису Ивановичу Фонвизину лишь кивнул и рукой показал на стоявший в правом углу кабинета большой круглый стол. Секретарю бросил:
– Чаю налей господам.
Потом, видимо, что-то вспомнив, произнёс:
– Читал, читал твоего «Бригадира», Денис Иванович, накрутил ты там. Всё никак на сцене сию комедию не посмотрю. Вот и с запиской «Рассуждение о государстве вообще, относительно числа войск, потребных для защиты оного, и касательно обороны всех пределов», что подал великий князь Павел Петрович матушке своей, ознакомлен. Руку и ты с Паниным Никитой Ивановичем к ней приложил, выписку сделал даже.
Он полистал бумаги на столе:
– «Вчерашний капрал, неизвестно кто, и стыдно сказать, за что, становится сегодня полководцем и принимает начальство над заслуженными и ранами покрытыми офицерами». Меня, поди, в виду имели, а? Чувствуется рука великого князя Павла, тот люто меня не любит.
Фонвизин смутился, развёл руками.
– Но меня не французский кучер воспитывал и не немецкий бюргер, в Россию я смертно влюблён, папаша мой палками любовь ентую вбил, – назидательно произнёс Потёмкин.
– Дык, Григорий Але…
– Не смущайся, Денис! – перебил его Потёмкин. – Люди мы одного ума, одного вкуса, одного нрава. Время покажет. Глядишь, и капрал сгодится России-матушке. Всё в руках Божьих.
Услышав знакомые выражения из своего произведения, Фонвизин едва заметно улыбнулся. Остерман и секретарь переглянулись.
Вдруг за дверью послышались шум, крики, вопли. Обе половинки дверей распахнулись, и в кабинет влетел молодой вельможа, видимо, из тех, что ожидал приёма. Шитый золотом кафтан его был разодран, ордена и звёзды на груди болтались полуоторванными, парик сбит на сторону.
– Покорно прошу меня извинить, ваше сиятельство, не извольте гневаться, – и, кланяясь, кланяясь, смешно переставляя ноги, задом стал пятиться назад, всё время бормоча извинения.
Старший секретарь ринулся к непрошеному гостю, довольно грубо вытолкал его за дверь и вышел сам. Через несколько минут он вернулся.
– Хотел без очереди к вам, Григорий Александрович, пройти, – доложил он. – Мол, его род знатнее… Права он имеет большие… Ну и получил…
Потёмкин усмехнулся.
– Вот видите, господа, и такое бывает. Вот что я тебе скажу, друг мой сердешный, – опять обращаясь к Фонвизину, произнёс он, – и знаешь ты это непременно. Тысячу против одного держать буду, что из ста отпрысков вельмож и чиновников, вступающих на службу государственную, девяносто восемь становятся повесами, к тому же чванливыми, и только два становятся добрыми и нужными нашей государыне людьми. А ведь согласись, не угроза ли сие Отечеству нашему? Оное терпеть можно ль? Глядишь, капрал, о ком пишешь, в числе тех двух окажется. А этого дворянчика гони, Василий, в шею.
Потёмкин снова махнул рукой:
– Проходите, располагайтесь, господа.
Пятидесятилетний Остерман удивлённо посмотрел на хозяина кабинета. И проект Панина по переустройству порядков в России он читал, и пьесу «Бригадир» своего коллеги видел в театре. Сам Никита Иванович отзывался о «Бригадире» как о «первой комедии в наших нравах», а своего подчинённого сравнивал с Мольером. Однако слова Потёмкина его поразили.
«Этот явно отличается от своих предшественников», – уважительно подумал Остерман об очередном фаворите императрицы.
Остерман и Фонвизин удобно расположились на стульях, оббитых красным бархатом, и теперь с любопытством разглядывали кабинет. В центре стола стояла красивая инкрустированная перламутром ваза с цветами, с краю – той же отделки небольшие ажурные вазочки с вареньем, мёдом и корзинка с выпечкой.
Секретарь разлил посетителям по чашкам чай, пододвинул вазочки и вернулся к столу начальника. Гости пили чай. Они смаковали варенье и маленькими ложками черпали мёд. Лица их раскраснелись, капельки пота на лбу они манерно вытирали платочками. Чтобы не мешать хозяину, говорили мало и очень тихо, продолжая осматривать кабинет.