По совету визиря Шахин-Гирей не стал нарушать святой обычай.
Подобные восхождения представители древнего рода делали не часто: только по особым случаям, когда желали принять важное для себя и страны решение.
И этот день для Шахин-Гирея наступил: завтра Диван должен избрать его ханом Крымского государства, а он дать согласие. И кандидат упорно поднимался вверх, осторожно наступая на вырубленные в скале ступеньки.
Несколько отстав от своего господина шла свита. Узкую тропинку часто пересекали весенние ручейки, и там, где они превращались в ручьи, Аскер осторожно переносил хозяина.
В самых пологих местах, чтобы не упасть, будущий хан крепко сжимал плечо Аскера. Ощущая его упругие мышцы, Шахин чувствовал сильное тело своего верного слуги и был уверен, что это плечо друга, не способного предать. «Чего не скажешь о родственниках, о братьях в первую очередь», – промелькнула у него грустная мысль. «Лучше иметь одного друга, чем кучу жадных, с непомерными запросами и большим самомнением родственничков», – наставительно и с некоторой ехидцей добавила вторая мысль. Шахин-Гирей с этим согласился и ещё крепче сжал плечо Аскера.
Занятый мыслями, он не заметил, как прошёл половину пути. Появилась одышка, Шахин остановился. С тоской взглянул наверх, обречённо вздохнул, а затем благоговейно замер.
Кругом лес. Тихо. Только деревья шумят, птички беззаботно щебечут. Где-то в стороне слышно тихое журчание ручья, и вдруг: ку-ку-ку-ку… Кукушка. Шахин стал считать: один, два, три… – десять…
– Хозяин, – раздался голос Аскера, – засветло спуститься надо, пора идти. Шахин с досадой посмотрел на него, хотел отругать, но кукушка замолчала. Хан усмехнулся. «Всего-то десять лет накуковала… Не густо… Что ж, не судьба значит». – Не вовремя ты, Аскер, влез со своим советом, – недовольно пробурчал Шахин.
Визирь тоже осуждающе посмотрел на слугу, но смолчал. «Хан многое прощает своему слуге, слишком многое», – подумал он.
Эпизод с кукушкой внёс в душу молодого потомка Гиреев тревогу. Ему захотелось попросить кукушку и дальше куковать, ну хотя бы накуковать ему ещё с десяток лет… Но птица молчала… Шахин обречённо вздохнул, и вновь продолжил восхождение.
Шарканье ног и тяжёлые вздохи приближённых, как ни странно, его успокоили, а что тяжело дышали… успокоило вдвойне, – не он один выдохся.
– К стыду своему никогда не был в этих местах, – с одышкой произнёс Шахин-Гирей.
– Всё бывает когда-то первый раз, мой господин, – философски произнёс Абдул-паша.
– И это так! Всё в руках Аллаха, а мы – дети его, – согласился Шахин.
Наконец вся группа вышла на плато. Ещё одно усилие, один последний шаг – и они остановились на краю обрыва. Внизу зияла бездна: воздушная, мглистая, как будто внизу была не долина, а такое же небо что и над головой. Вокруг – неприступные горы, посередине – нависшие облака, и это делало картину увиденного более таинственной и загадочной.
Расширяющийся к югу контур долины имел клиновидную форму и вдали сливался с другой долиной – Иософатовой, вдоль которой тянулась узкая ленточка проторенной веками дороги, берущей своё начало от бывшей ханской резиденции. С огромной высоты развалины бывшего дворца, мечети, остатки медресе118, караван-сарая и прочих строений производили гнетущее впечатление. Люди не селились в этих святых местах.
Шахин-Гирей с замиранием сердца вглядывался вдаль. Прохладный ветерок приятно обдувал разгорячённое лицо. Дыхание в груди восстановилось.
– Да простит меня Аллах, но время не щадит и святые места. Всё приходит в запустение без рук человеческих, на всё нужна воля Аллаха, – грустно прошептал будущий повелитель Крыма.
Чуть поодаль, в том же трепетном состоянии замерли визирь и слуга, в некотором удалении от них застыли приближённые.
– Оставьте меня, – чуть слышно произнёс хан.
Долго стоял Шахин-Гирей на краю плато. Его губы что-то шептали, застывшая фигура с поднятыми к небу руками на фоне необозримого простора казалась совсем маленькой, хрупкой. Лёгкий ветерок раздувал похожие на крылья полы его позолоченного халата: казалось, вот-вот, и он взмахнёт ими, поднимется в небо, и, словно сокол, высматривающий добычу, полетит над бездной. И Шахин, действительно, витал в небесах – мысленно.