Полицейский искренне удивился той энергии, которую неожиданно для него проявил всегда медлительный любитель поспать и поесть Панин. Да он и Дашкову, зная ранее шапочно, такой решительной увидел впервые. Господи, и предположить не мог, что эта столь юная дама так настойчиво будет давать свои советы. «Надеюсь, понимает, чем это может грозить ей, – машинально подумал он, – собственно, и нам всем тоже. Пронеси, Господь!» Корф незаметно перекрестился.
– Жалко брата моего младшего, Петра Ивановича, нету рядом, – сокрушённо качнул головой Панин, – хозяйствует над сухопутными и морскими силами в Восточной Пруссии, а как сгодился бы сейчас! Ты, Григорий Григорьевич, однако, поспешай, не теряй времени. Как договорились, гетмана Разумовского и остальных, кого надо, я предупрежу, те – дале по цепочке. Ну… даст Бог, свидимся!
Недалеко от Смольной деревни, что на левом берегу Невы, раскинулось хозяйство лейб-гвардии Конного полка. Из окон казарм здесь видны купола Воскресенско-Смольного женского монастыря. Вдоль реки растянулись деревянные помосты для ловли рыбы, портомойни33 и кладбище, на окраине курились полковые кузницы. Место для полутора тысяч кавалергардов – обжитое, привычное.
Вечером 28 июня на плацу напротив штабной канцелярии остановилась карета. С её подножки спрыгнул Потёмкин и двинулся в сторону штаба. На ходу расправив фалды камзола, Потёмкин бросил взгляд вокруг и в изумлёнии замер. Плац был пуст. Площадь перед полковой церковью и гошпиталем – тоже. Возле цейхгауза34 – ни души.
И только фигура дежурного одиноко торчала у конюшни.
Григория удивили непривычная тишина и безлюдность. И уж совсем поразили открытые двери гауптвахты. Он мотнул головой и пробормотал:
– Ничего не понимаю. Где все?
Направо от Потёмкина тянулась улица, где квартировали офицеры полка. И там тоже было пусто и гнетуще тихо.
В последних лучах солнца одинокая фигурка дежурного показалась Григорию забытой кем-то большой куклой. Вдруг промелькнула догадка.
– Опоздал, – прошептал он и от досады сплюнул.
И тут со стороны офицерской улицы послышался цокот копыт. Пригнувшись к самой голове коня, в его сторону мчался конногвардеец в красном мундире. Даже в наступавших сумерках Потёмкин узнал товарища по полку секунд-ротмистра Фёдора Хитрово. Его появление в парадном мундире подкрепило догадку.
Всадник приближался. Его палаш в такт галопу ударялся о левую ногу. Кожаные штаны, железная полукираса35 с медными вставками делали кавалергарда36 похожим на сказочного богатыря, и только торчавшие пистолеты нарушали этот романтический образ.
Ротмистр мастерски остановил коня прямо перед Григорием. Облако пыли ударило в нос.
– Потёмкин! Ну наконец-то! Третий раз за день сюда приезжаю. Срочно мчись к Алехану Орлову!
– Где полк? И вообще что случилось?
– Случилось? Ха… Ну ты даёшь, вахмистр! Все пять эскадронов ночью подняли по тревоге. Я всю ночь тут пламенной речью сонным кавалергардам дух поднимал. Голос чуть не сорвал. Услышал меня народ, построился и – вперёд: императрицу защищать от голштинцев. Екатерина теперь наша государыня! Все гвардейские полки уже присягнули ей. С Преображенским только небольшая заминка случилась, но и там всё обошлось. Мне Гришка Орлов сказывал: поручик Чертков, Федька Баратянский да гвардеец Гаврила Державин подсобили. Не убоялись, выступили в защиту Екатерины Алексеевны.
Петрушка уже не император, власть сменилась. Торопись, Григорий, в Казанский собор (собора еще не было), архиепископ Димитрий молебен служить будет: на царство провозглашать Екатерину. Орловы там. Видеть тебя хотят. Да… вот ещё что. Спрашивал тебя два дня назад командир наш принц Георгий, где, мол, его адъютант шляется… Ругался, ажно слюна изо рта вылетала. Так этого голштинца в суматохе стукнули малость сегодня. Ну, поживились кое-чем у него в доме солдатики, не без этого. Торопись, Потёмкин, торопись! Тут такие дела, друже, вершатся, дух захватывает.
Отпустив карету, Григорий дал знак дежурному и стремительной походкой направился в своё жилище. В парадную форму он облачился быстро. Полукирасу и штаны надевать не стал. Повесил палаш на портупею. Взглянул на карабин, но оставил: тяжёлый больно, мешать будет.
С улицы раздался конский храп. Гвардеец подвёл коня к крыльцу. Прямо с верхней ступеньки, едва не задев дежурного носком сапога, Григорий лихо взлетел в седло. Успевший увернуться гвардеец выругался, но отнёсся с пониманием: торопится вахмистр. Потёмкин пришпорил коня.
Через минуту серые сумерки скрыли вахмистра, стук копыт вскоре стих. Дежурный тоскливо посмотрел вслед офицеру.