– Нет, Минюб, надо кончать эту словесную вакханалию. Зря мы тянем время, зря надеемся на бунт мужиков в России. И будет ли он?.. Ждать больше нельзя. Этак можем больше потерять, чем приобрести. Русские войска бьют наших бездарных сераскеров на всём Дунайском фронте. Надо подписывать договор.
– Султан будет гневаться. Подождать надо, уважаемый Мегмет-паша. Коль полыхнёт мужицкое недовольство, поди и гяуры сговорчивее будут. А нет?.. Ты же знаешь, Мегмет-паша, для нас с тобой добром сии переговоры тогда не кончатся.
– Знаю, да сколько ждать можно. Буду просить султана о встрече с ним. Чем закончится встреча, сие одному Аллаху известно.
Оба тяжело вздохнули.
Январь 1774 года. Стамбул.
Султанcкий дворец.
Дневной свет едва проникал сквозь разноцветные стёкла окон в тайную палату султанского дворца. В зале было холодно. Идущее тепло от небольших металлических жаровен с раскалёнными углями, что разносили слуги, не помогало: январский холод быстро остужал помещение.
Члены Дивана63 и приглашённые вельможи нервничали. Убедить султана подписать мирный договор с русскими – дело непростое и даже опасное. И только придворный биограф султана, сидя несколько в стороне от остальных, был невозмутим. Он что-то совсем тихо бормотал и делал записи на небольшом свитке.
Укутанные в тёплые халаты, склонив головы, отягощённые тюрбанами, вельможи терпеливо и в полном безмолвии ждали своего повелителя.
Все знали: султан болен, а значит, раздражён. И в довершение ко всему государь – противник мира с русскими. Седьмой год длится война с Россией, Порта терпит поражение – нужна передышка, нужен мир. Это понимали все.
Наконец открылись двери личных покоев султана. Мустафа III вошёл и остановился, и придворные замерли. Султан молчал, презрительно скривив губы, и придворные молчали; воцарилось грозное молчание.
Так же молча, султан направился к трону, поглаживая чёрную, подкрашенную бороду, сменив на набелённом лице маску презрительности на выражение суровой озабоченности.
Присутствующие пали ниц. Султан сел на трон и небрежно махнул рукой, разрешая подданным подняться и сесть на низкие табуреты.
Государь оглядел присутствующих и, остановив взгляд на министре иностранных дел Ибрагиме Минюбе, кивнул ему головой. Министр встал.
Робко, с поклонами в сторону повелителя он монотонно начал доклад. Его узкое лицо с небольшими оспинками, несмотря на холод, от волнения было красным. Тощая фигура, раздутая толстым халатом, делавшим министра почти богатырём, всегда вызывала у остальных вельмож усмешку. Они в тайне лелеяли надежду, что гнев государя сегодня обрушится именно на этого «толстяка».
Свою речь хитрый Минюб начал издалека. Он долго и витиевато прославлял достоинства султана: ум, его доброту к своим подданным в великой Османской империи и только потом приступил к главному – о трудностях на переговорах с русской делегацией в болгарской деревушке Кючук-Кайнарджи.
Привычно поглаживая бороду, с недовольным видом султан изредка задавал вопросы министру, при этом он возносил руки вверх, призывая Аллаха в свидетели. Минюб отвечал односложно, расплывчато и так же часто обращался к Аллаху, призывая последнего в свидетели. Туманные ответы докладчика, как видно, султана не устраивали, и он, грозно сдвинув брови, по очереди поднимал с мест остальных, заставляя их говорить свою версию неудач на фронтах, и тут же высказывал в их адрес едкие упрёки.
С каждой минутой недовольство султана становилось всё резче, гневный взгляд – жестче. Члены Дивана со страхом поглядывали на расположенную позади трона небольшую дверцу. Стоит повелителю приоткрыть её и шепнуть вовнутрь имя, как сидящие там албанцы тут же выйдут и накинут на шею одному из них жёлтый шёлковый шнурок, а затем выволокут из зала. И неизвестно, сколько голов, обрамлённых седыми бородами, ляжет сегодня на плаху. Дело привычное… Весь вопрос: чьи?
Для смиренно сидящих на оббитых бархатом с золотым тиснением табуретах вопрос был далеко не праздным. Каждый со страхом глядел на повелителя.
Сжав губы в тоненькую ниточку, государь злым пристальным взглядом опять уставился на Минюба. Взор его напоминал взгляд голодного крокодила на повернувшегося к нему спиной рыбака. Султан стал медленно поворачивать голову в сторону зловещей дверцы. Минюб замер.
Однако повелитель неожиданно для всех оставил в покое министра и сам начал говорить о бездарности своих приближённых, алчности и трусости воинов Аллаха. Он уже не призывал Всевышнего в свидетели, не возносил руки к небу и, главное, не поглаживал, как обычно, свою бороду. И это был плохой знак, очень плохой.