***
Григорий Потёмкин
Санкт-Петербург, март 1774 год.
А вскоре у Потёмкина появились официальные основания для задержки в военное время при дворе. Он получил чин генерал-адъютанта, дававший ему право постоянно находиться при императрице.
Для Потёмкина началась другая жизнь. По распоряжению императрицы в армию он не вернулся. Всё реже стал бывать в доме своего зятя Николая Самойлова, где проживал последнее время. В числе других придворных кавалеров Григорий Александрович посещал торжественные встречи, маскарады и выходы императрицы в Эрмитаже; нередко его приглашали к обеденному столу. Все эти встречи происходили при значительном скоплении народа, и предупреждение Екатерины о скромном «умненьком» поведении, непривычному к придворному этикету генералу было нелишним.
Возвышение Потёмкина шло стремительно. Уже в середине марта 1774 года он стал подполковником лейб-гвардии Преображенского полка, где императрица являлась полковником. Григорий Орлов, ранее занимавший этот весьма почётный и значимый в государственной иерархии пост, редко появлялся в столице, был занят утомительными согласованиями спорных вопросов мирного договора с турками в Фокшанах и Бухаресте и практически забросил дела в полку. Гвардия обносилась, палаши заржавели – упала дисциплина.
Потёмкин достаточно быстро навёл в полку порядок. Даже штат полкового оркестра укомплектовал, согласно ещё Петровскому указу от 1711 года, до сорока человек.
В конце марта 1774 года Потемкин получил генерал-губернаторство в трех южных областях: Астраханской, Азовской и Новороссийской. Как наместник юга России, он начал заселять пустынные степи. На фаворита обрушился поток самых срочных дел.
Июль 1774 года. Ораниенбаум.
Природа после зимней спячки окончательно проснулась. Аллеи парка Ораниенбаума73 прихорашивались. Под тёплыми солнечными лучами ещё недавно унылые серые стволы и ветки деревьев запестрели, запушились сочной зеленью. Когда-то для князя Меншикова их сотнями с неимоверным трудом привозили на подводах, кораблях из-за тысячи вёрст – из Польши, Пруссии, Померании, Дании, Голландии. Не все растения прижились: чужая земля, чужое солнце. Только скромные северные цветы – любимые Петром Великим пахучий калуфер, махровые пионы и уныло-яркие георгины – росли здесь привольнее.
Нестройно, вразнобой щебетали птицы. Тихо, хорошо, покойно.
В самой глубине парка, где белым пятном выделялся фонтан в форме разинутой пасти рыбы с выпученными глазами, на дубовой скамейке, окружённой начинающим зеленеть кустарником, подставив лицо солнечным лучам, сидела императрица Екатерина Алексеевна. Сидела беспокойно. Она нет-нет да и бросит взгляд в сторону едва виднеющегося отсюда двухэтажного дома, где когда-то арестовали её бывшего мужа Петра Фёдоровича. Неприятное ностальгическое чувство часто напоминало ей о тех днях, но она тут же отгоняла его: зачем вспоминать неприятности… Екатерина вздохнула.
Её лицо, устремлённое в сторону аллеи, ведущей ко дворцу, выражало недовольство.
– Что за привычка опаздывать? Договорились же, – вслух, раздражённо произнесла Екатерина.
Она ещё что-то хотела добавить, но в это время раздалось громкое воронье карканье. Государыня вздрогнула. Посмотрела на верхушки деревьев.
– Кыш, проклятая, напугала! В собственном парке спокойно не могу посидеть, – проворчала она. Её взгляд скользнул по верхушкам деревьев, однако самой возмутительницы тишины видно не было.
– Где ты, птица подлая?
И за её спиной ворона с утроенной энергией опять заголосила: «К-а-р-р, к-а-р-р». Разгневанная такой беспардонностью, Екатерина вскочила.
– Чтоб ты сдохла, дура безмозглая, – закричала она.
Раздался громкий хохот. Из кустов выпрыгнул Потёмкин и, переваливаясь с ноги на ногу, словно хромая бегущая по земле ворона, с пронзительным карканьем запрыгнул на скамью.
– Тьфу… Всё дурачишься, батенька, – попыталась было сердито отчитать Потёмкина Екатерина, но не сдержалась и от души расхохоталась. – Ну копия вороны. Ну чем не большой ребёнок?!
И тут, словно по заказу, откуда-то сверху, серебряной дробью рассыпалась соловьиная трель. Екатерина недоверчиво посмотрела на Потёмкина.
– Теперь не я, душа моя! Боюсь, у меня так не получится. Самочку соловей зовёт, слышишь, Катенька! Нашёл, застолбил место и приглашает подружку: «Давай, – говорит, – гнездышко создадим. Весна, лето впереди». Вот и мы давай присядем.
Влюблённая пара сидела молча. Птицы продолжали резвиться.
– Зима, Гришенька, прошла. Медленно – для самых несчастных, чуть быстрее – для менее счастливых, быстро – для почти счастливых, – щурясь от солнца, томно, с некоторой ленцой в голосе произнесла Екатерина. Затем, будто что-то вспомнив, усмехнулась и добавила: