Еще миг я вижу в его взоре отблеск далеких звезд, а потом изображение рассыпается. Вместе с каменной плитой.
На ее месте нежным облаком опадает груда красно-розовых тонких лепестков георгины. Из отголосков памяти о прошлой жизни всплывает название цветка — Дочь Земли.
От ложа до охладителя семь шагов. Каждый раз, просыпаясь, но не открывая глаз, я загадывала желание: очутиться в другом месте. И каждый раз действительность рушила наивную фантазию. Каждое пробуждение: семь шагов до охладителя, восемь до сухого душа. От него четыре шага до каморки с определенного рода удобствами.
Весь мой крохотный мирок был измерим шагами.
Когда у меня еще оставалось немного Силы, я обследовала свою конуру. Результат, мягко сказать, не порадовал. Следили за каждым сантиметром этого серого убожества. Не исключая душ и каморку с удобствами.
Я пробовала дотянуться в направлении исходящих с датчиков моей тюрьмы сигналов, но не смогла. Не хватило накопленной Силы, а почерпнуть новую было неоткуда.
Затем меня настиг первый приступ безумия.
Хорошо, что я мало о нем помнила. Противно и стыдно, что на поверку меня так легко оказалось сломать. Сейчас, почти насильно вытягивая из памяти разрозненные всполохи сознания, я четко различала лишь одно: как я пыталась ногтями разорвать серую стенку, и выла подобно баньши. Свихнувшийся призрак самой себя.
Обломанные ногти до сих пор не отросли. И, как бы ни было мерзко, я сохраню это воспоминание. Однажды стены перестанут быть преградой, и тогда я предъявлю счет тем, кто сделал со мной такое.
Пока же спрячу его поглубже, и буду сдувать пылинки шелковым платочком, бережно и аккуратно. Сейчас мне необходимо спокойствие.
Мне казалось, будто я вижу глаза Койта… Мягкая, приятная грусть наполнила мое существо… Хочется верить, он сейчас счастлив.
Я так мало узнала из видений в рамке… Очевидно, это тот самый случай, когда ответ порождает лишь множество новых вопросов.
Один из них — отчего мне не позволили увидеть Брендона?
— Ты уже получила ответ на этот вопрос.
Влажно, недавно прошедший ливень прибил пыль к земле. Даже ветер, неизменно рыскающий по ущелью, перестал, вволю выбесившись накануне.
От россыпи лепестков георгины ничего не осталось, ими играли буйствующие стихии.
— Это повлияет на исполнение предначертания, я помню. Но нельзя ли подробней? Я до сих пор плохо понимаю твои иносказания, — признаюсь я.
Его тяжелый вздох, полный разочарования, отчетливо слышен в притихших скалах.
— Узри ты его, и волнение и прочие человеческие эмоции захлестнули б тебя с головой, — наконец донесся ответ. — А я отнюдь не уверен, что ты смогла бы их сдержать. Было бы недопустимым легкомыслием отправлять тебя сейчас к твоему предначертанию. Ты не готова.
Я усмехаюсь.
— Полагаешь, стоит подождать очередного приступа безумия?
— Безумие очищает. Тебе пока не осознать этого, потому просто запомни.
Двусмысленное замечание, на которое у меня нет ответа.
Он первый прерывает затянувшуюся паузу.
— Знаешь, я не хотел критиковать, но ты довольно глупо израсходовала шанс, который у тебя был.
— О чем ты?
— Я о них молю: не о ВСЕМ мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои[15], - нараспев цитирует призрак. — Я ценю твою заботу о близких, но разве ты стала счастливее, поглядев на них?
Мне снова нечем крыть…
— Взгляни с другой стороны. Попроси ты показать тех, кого считаешь врагами, могла бы узнать нечто полезное для себя. Всегда важнее знать, чем заняты враги, нежели друзья.
— Пожалуй, ты прав, — поразмыслив, отвечаю я. — Но жалеть уже поздно. Скажи, то, что я видела — происходит сейчас?
— Ближе всего настоящее, может недавнее прошлое или скорое будущее. Мои картины не хронометр. И не часы с кукушкой.
В том, что заточение мое было полу-официальным, крылось одно, но значимое преимущество. Меня никто не обыскивал, все личные вещи, захваченные со «Странника», остались при мне. Даже тусклая и бесполезная Звезда Атиров. Чуть больше пользы принесла косметичка, позволившая не опуститься до грязного нечесаного животного.