— От тебя никогда не добьешься: хорошо ли, плохо ли… Хоть бы буркнула что в ответ!
— А какая разница, хорошо ли, плохо ли…
Манци быстро, буквально в несколько секунд, оделась, выудив из кучи сваленной на кровати одежды полученную от Корнзэкерши шелковую блузку и теплую суконную юбку.
— Но ведь хочешь же ты чего-то от жизни?.. — настаивала г-жа Качановская. — Представляешь ее себе как-то?
— А зачем хотеть? Только настроение себе портить!
Манци присела на стул и, смотрясь в осколок зеркала, стала причесываться. Густые, спутанные волосы потрескивали, рвались, неохотно поддаваясь большезубому гребню.
— Человек, тетя Лина, что магазинная касса. Нажмут кнопку, он поворчит-побурчит немного, а потом и чек выскочит. Какая кнопка, такой чек… Да кнопки-то не я нажимаю…
— А кто же?
Манци пожала плечами.
— Другие… Весь свет! Я только одно знаю: пусть как есть, так все и останется… А я поворчу-побурчу и выдам чек… Мне и хорошо.
Вдове не хотелось пускаться в спор.
— Ежели русский капитан дома, — сказала она деловито, — я ему представлю тебя как свою дочку. Да брось ты помаду эту, пудру. И без них хороша. Капитан по-немецки знает, я сама с ним потолкую!
Снаружи кто-то сильно постучал в дверь — палкой или прикладом. Вдовушка, побледнев, вскочила. А Манци даже не вздрогнула.
Нетерпеливый стук повторился.
— Выйди ты… Ты выйди…
Страх у г-жи Качановской прошел, только когда из передней донеслось знакомое басовитое гудение Шани Месароша. Страх прошел — пришло новое беспокойство. Грузчик был необычно торжествен и важно-нетороплив; На нем было черное, вычищенное суконное пальто. В петлице — красная бумажная гвоздика, под нею — самодельная, вырезанная из жести пятиконечная звездочка, покрашенная суриком. И заговорил он не как всегда:
— Сабадшаг![50] Дворник наш прохвост, сбежал в первый же день. А я переехал в его квартиру: большая, отличная комната с кухней. Пью теперь только воду. Единственную бутылку вина, что мне досталась из Цехмайстерова тайника, и ту в комитет отнес. Потому как они меня в партию принять не захотели… Говорят, я «люмпен» и жизнь веду беспорядочную… А я за тобой, Манци, пришел… Тебе тоже теперь больше так жить нельзя. В порядок надо жизнь нашу приводить. Дружок мой, Янчи, в квартире младшего дворника останется! На одного места там хватит. А столоваться у нас будет…
Лишь теперь г-жа Качановская опомнилась.
— Как это у вас, господин Месарош, все гладко получается: ни с того ни с сего врываетесь в чужую жизнь? Интересно!.. Вламываетесь в дом и…
Этих немногих слов, этого злого, змеиного голоса оказалось достаточно, чтобы вывести Шани из его олимпийского спокойствия. Палка в его руке угрожающе вздрогнула.
— Вот что, госпожа Качановская… Я вам один раз уже все объяснял! А сегодня мне и говорить-то с вами не хотелось. Потому я сам, болван, привел ее сюда. Потому. Не знал я, что вы — старая сводня и только потому «честную жизнь» ведете, что и тридцать лет назад даже козлу вонючему в темную ночь не пришло бы в голову на вас польститься!
Голос Шани становился все громче, а лицо все багровее.
— Но позвольте!..
— Откуда же мне было знать, что ты и в церковь-то ходишь только затем, чтобы вымолить у господа бога патент на хорошенький бардачок где-нибудь на небе, только чтоб местечко среди облаков было бойкое…
— Да как вы смеете?
…А до той поры здесь, на земле, стараетесь, чтобы мужички-святые видели там, наверху, какая вы ловкая!
— Грязный святотатец! У меня в квартире! — взывала Качановская.
Но толстая палка грузчика снова угрожающе шевельнулась, и «честной вдовушке» пришлось прикусить язык.
— Думаешь, я не знаю, кто водил сюда немецкое офицерье? Думаешь, мне не рассказали, чем вы тут занимались вдвоем с этой птицеголовой святошей, женой настройщика?
— Манци, да избавь же ты меня наконец от этого…
— Ну нет! Теперь не то что Манци, а и вся святая троица с мамашей ихней не спасли бы вас… Так разделал бы в полоску, что хоть зеброй в зверинец отдать… Но ничего не поделаешь, сам бараном оказался, сам привел бедняжку к этой прожженной бестии!
— Манци!
Но Манци не вмешивалась в их дискуссию. Словно ничего не слыша, она собрала свои вещи и ловко засунула их в картонный чемоданчик.
— Неужто ты послушаешься его? Поверишь хоть одному его слову? Да неужто ты не понимаешь, куда он тебя ведет? Голодать, лестницы мыть! Грязь возить!
Но Манци сказала только:
— Целую ручку, тетя Лина! — торопливо чмокнула вдовушку в щеку и подхватила под руку вконец рассвирепевшего Месароша, который готов был уже наброситься на вдовушку с кулаками. Однако прикосновение руки Манци в единый миг утихомирило его, и они важно прошествовали к выходу. Чемоданчик он взял у Манци и вскинул себе на плечо.