Приватность стоит дорого – в том числе и в буквальном смысле этого слова. Некоторых людей лишают ее принудительно и тем самым подвергают беспощадной бдительности внешнего контроля, подобно обитателям паноптикона Бентама; тюрьмы, казармы, больницы, психлечебницы, школы – суть учреждения, в которых недопущение приватности занимает важное место среди техник, используемых для достижения объявленных целей. Однако и отсутствие подкрепленных силой запретов еще не означает, что приватность находится в открытом доступе. Приватность требует «прибежищ» (Орест Ранум[35]), наподобие отдельных комнат, огороженных садов, укромных уголков, защищенных от вторжения лесов – пространств, помеченных «только для личного пользования» и надежно защищенных от «посторонних». Доступ в такие места – всегда вопрос привилегии и роскоши; только богатые и власть имущие могут полагать, что альтернатива в виде приватности постоянно доступна на фактическом уровне. Для остальных приватность, даже будучи реальным предположением, проблематична – отдаленная цель, предмет напряженных усилий и жертв.
Приватность, однако, стоит дорого еще и в смысле других личных потребностей, которые придется отдать взамен. Прежде всего, приватность требует по крайней мере временного прекращения социального взаимодействия; рядом нет никого, с кем разделить мечты, тревоги или страхи, кто предложил бы поддержку или защиту. Приватность переносима только благодаря надежде, что возвращение к обществу, к возможности разделить свои мысли и цели с другими, всегда возможно. Субъективные издержки того угнетения, которым приходится платить за всякую коммуникацию, обычно снижаются по мере того, как приватность затягивается.
Общая картина, возникающая из приведенных выше соображений, отличается амбивалентностью. Отвращение к угнетению уравновешено страхом перед одиночеством; недовольство навязанным конформизмом сбалансировано тревогой, какую вызывает ответственность, если ее нельзя разделить с другими. Рассматривая неотъемлемую двойственность свободы с другой стороны, Жорж Баландье отмечал ее родство со столь же устойчивой амбивалентностью всякой, сколь угодно деспотической власти. Власть предлагает, так сказать, «свободу от свободы»: она избавляет от ответственности за выбор – который всегда мучителен и зачастую рискованнее, чем нам хочется. Именно потому, что она может быть деспотической и, значит, эффективной в своей деспотичности, власть может рассматриваться как гарантия регулярности, ощущаемой как порядок и безопасность; ради этого с ней обычно и примиряются, даже если в то же время ею можно возмущаться и ее можно оспаривать как стража конкретной версии порядка, в котором спорные вопросы решаются вопреки интересам данного человека. Приятие и протест не просто чередуются в отношении человека к власти; чаще всего они имеются одновременно, неприятно смешиваясь как во взаимоотношениях человека с властью, так и в его отношении к свободе. «Все политические режимы выражают эту двойственность, подчиняются ли они традиции или бюрократической рациональности»[36].
Эти два случая двойственности – и связанный с опытом свободы, и связанный с ограничениями, присущими всякому членству в группе, – постоянно порождают мечту об общине; об особенной общине, ничем не похожей на реальные общины, известные историкам или антропологам (согласно лаконичному приговору Мэри Дуглас, «малые общества не являются иллюстрацией идеализированного образа сообщества»[37]). Эта фантазия, взрощенная и питаемая неуютной двойственностью свободы, рисует общину, которая кладет конец и страху перед одиночеством, и ужасу перед угнетением одновременно; общину, которая не просто «уравновешивает» две малоприятные крайности, но их навсегда устраняет; сообщество, в котором и свободой, и коллективностью можно наслаждаться одновременно – поскольку и то и другое будет доставаться, так сказать, бесплатно. Мечтательные общины такого рода служат иллюзорным решением того противоречия, которое в повседневной жизни вечно встречается и никогда окончательно не разрешается. Нередко такие мечтания ошибочно толкуют как проявления ностальгии, а затем дезавуируют по причине их исторической неточности. На самом же деле они прочно укоренены в наличной реальности – именно поэтому иллюзорные общины помогают нам лучше понять совершенно реальные противоречия, встроенные в жизнь современного общества.
Потребность в свободе и потребность в социальном взаимодействии – неотделимые друг от друга, хотя часто и противоречащие друг другу, – представляются постоянным свойством условий человеческого существования. Грубо говоря, острота одной из этих потребностей зависит от степени удовлетворения или неудовлетворения другой. Баланс между ними меняется по мере того, как мы переходим из одной исторической эпохи в другую, или из одного общества в другое. Капиталистическая революция воспламенила массовое воображение идеалом свободы от сословных несправедливостей и тягостной опеки корпораций или приходов. Но когда такие принуждения были сломаны и отброшены, большинство обнаружило, что свобода означает необходимость полагаться на собственные ресурсы – что было бы прекрасно, будь у тебя такие ресурсы. Для многих сильная власть снова стала приоритетом – и кандидат в диктаторы, обещавший растерянным солидную дозу законности, порядка и уверенности, имел все шансы быть широко услышанным и внимательно выслушанным.
36
37