Один из способов представления коммунистических обществ (как они исторически возникли в некотором числе стран на всех континентах) состоит в том, чтобы вообразить их как распространение тех жизненных условий, которые в потребительском обществе связаны с бедностью, на общество в целом. Это не обязательно означает, что все члены коммунистического общества живут в бедности (мы видели, что бедность – это вопрос относительной «социальной неэффективности» и что особый характер бедности в современных капиталистических обществах вызван тем, что это «отклонение от нормы» – нормы, которой является потребительская свобода). Это даже не указывает на какой-либо конкретный, определенный уровень жизни. Но это указывает на степень влияния, которое индивид может оказывать (индивидуально в качестве потребителя или коллективно в качестве гражданина) на свои потребности и их удовлетворение. Такие «условия жизни», распространяемые на общество в целом, – это условия гетерономии, ограничения индивидуального выбора до уровня практического уничтожения. Самая глубокая аналитика обществ коммунистического типа ищет «сущность» таких обществ именно в том, что индивидуальными потребностями управляет государство. Ференц Фехер, Агнес Хеллер и Дьёрдь Маркуш определяют коммунистическое государство как «диктатуру над потребностями»[63]. В чем состоят потребности индивидов и как и насколько их следует удовлетворять, решается политическим государством и проводится в жизнь бюрократией; индивиды, потребности которых определяются таким способом, имеют мало влияния как на государственные дела, так и на бюрократию. У них нет, так сказать, ни «ухода», ни «голоса».
Убогая, нищенская жизнь при коммунизме, пресловутый дефицит потребительских товаров, огромное количество времени, необходимое, чтобы достать самые элементарные товары, – часто объясняются неумелостью планировщиков, недостатком стимулов к добросовестной работе или всеобщей коррупцией. Вопрос, однако, в том, является ли очевидное отсутствие потребительской свободы и надлежащего контекста для ее развития проявлением некоей «неисправности» в функционировании плохо управляемой системы или же существенным принципом ее управления. Можно утверждать, что верно как раз последнее: коммунистическая система составляет альтернативу обществу, интегрированному посредством потребительского рынка, что отсутствие потребительской свободы – самый главный и неотъемлемый атрибут такой альтернативы. Политическое могущество государства основано здесь на способности государства «детерминировать детерминанты» индивидуального поведения. Эта неодолимая способность зависит от отсутствия «ухода» и подавления «голоса». Зрелый потребительский рынок предоставил бы возможность «ухода»; свобода выбирать между конформизмом и недовольством теоретически (хотя и необязательно практически) сделала бы слышимым «голос». Отметим, что повсеместность политического регулирования, проникающего в самые укромные уголки индивидуальной жизни, отзывается «политизацией» проблем, которые иначе не имели бы для государства никакого интереса. Всякая личная проблема сразу же становится политическим вопросом; ее нельзя решить, не вовлекая какие-то ответвления политической власти. Попытка индивидов использовать собственную изобретательность при решении жизненных задач потенциально опасна, поскольку подрывает принцип детерминации индивидуального социального положения высшей политической волей и, соответственно, воспринимается как коррупция. Если в капиталистически-потребительском обществе государство может смотреть на распространение политических и социальных идей равнодушно – поскольку ни системная, ни социальная интеграция уже не зависят от всеобщего согласия с какой-то конкретной легитимизирующей формулой, – то коммунистическое государство колеблется от каждого выражения индивидуального недовольства; не предлагая никакого ухода от политики, оно не может надеяться, что тенденция к «сопротивлению голосом» сама собой рассеется. Коммунистическое государство должно всерьез опираться не столько на реальное согласие с ее легитимизирующей формулой, сколько на подавление любой попытки политической мобилизации несогласия; или, точнее, любое проявление коллективного недовольства сразу же приобретает с точки зрения государства характер политического несогласия.
Наш обзор внутренней организации потребительски-капиталистического общества и его сравнение с коммунистическим обществом, сознательно организованным на противоположном принципе, предполагает политически-бюрократическое угнетение как единственную альтернативу потребительской свободе; по крайней мере, как единственную «реально существующую» альтернативу (в отличие от альтернатив, объявленных желательными, но еще не прошедших окончательной проверки практикой или теоретическим правдоподобием). Более того, наш обзор предполагает, что для большинства членов современного общества индивидуальная свобода, если она доступна, выступает в форме потребительской свободы, со всеми ее приятными и не столь приятными атрибутами. Как только потребительская свобода берет на себя заботу об индивидуальных нуждах, о социальной интеграции и о системном воспроизводстве (а потребительская свобода действительно заботится об этих трех вещах), то принудительное давление политической бюрократии может быть ослаблено, прежняя политическая взрывная сила идей и культурных практик рассеивается, и множественность мнений, жизненных стилей, верований, моральных ценностей или эстетических взглядов может развиваться без помех. Парадокс заключается, конечно же, в том, что такая свобода выражения отнюдь не ставит систему или ее политическую организацию под контроль тех, чьи жизни она по-прежнему определяет, пусть и дистанционно. Свободы потребления и выражения избавлены от политического вмешательства, пока они остаются политически неэффективными.
63