Свобода как способность управлять собой, в отличие от свободы как «оставленности в покое» правительством, была мечтой тех революционных движений, которые возвестили западному миру начало его современной истории. Французская революция 1789 года стремилась сделать так, чтобы те, кто был «ничем» – а таким и было третье сословие (то есть подавляющее большинство нации, лишенное эффективного влияния на ведение общенациональных дел) – стали «всем» – силой, свободно решающей все вопросы общественной важности. Отцы-основатели Американской революции пытались в своей Декларации независимости «обеспечить пространство, в котором может возникнуть свобода» – свобода, опять-таки, понятая как полноценное и всеобщее участие в общественных делах. Комментируя ранний опыт революционной Америки, Алексис де Токвиль писал о «свободе ради свободы», оправданной чистым удовольствием от способности говорить, действовать, дышать. Таким образом, стремление к свободе, которая не есть право быть не потревоженным общественными делами, а, напротив, неограниченное и восторженно применяемое правом заниматься ими, – не ново. Оно сопровождало современные общества с самого их начала. Однако оно всегда оставалось мечтой – в лучшем случае «утопическим горизонтом». Реальная история современных обществ приняла другой оборот. Она вела к «уходу» и прочь от «голоса». Она сократила публичную сферу до размеров того места, куда адресованы просьбы и жалобы. Она сделала личную автономию и безразличие к общественным делам взаимозависимыми и взаимообусловленными вещами.
Четверть века назад в глубоком анализе революции как современного феномена Ханна Арендт соотнесла историческое поражение свободы в ее публичной активной форме с неразрешенной проблемой бедности: «И изобилие, и безграничное потребление – это идеалы бедных, они – мираж в пустыне нищеты. И в этом смысле изобилие и нищета – две стороны одной медали; узы необходимости вовсе не обязательно должны быть выкованы из железа, они могут быть сделаны и из шелка. Свобода и роскошь всегда считались несовместимыми, и современные попытки приписать настоятельные призывы отцов-основателей к умеренности и „простоте нравов“ (Джефферсон) их пуританскому презрению к мирским удовольствиям гораздо больше свидетельствуют о неспособности понять свободу, чем о свободе от предрассудков. „Роковая страсть к быстрому обогащению“ никогда не была пороком чувственных натур; она была мечтой бедных… Тайная мечта бедняков – не „каждому по потребностям“, но „каждому по его желаниям“»[64].
Эти «бедняки», о которых писала Ханна Арендт, – не обязательно люди, «объективно» живущие в бедности, ведущие борьбу за биологическое выживание, не уверенные в том минимуме пищи и защиты от холода, который отделяет жизнь от смерти. Некоторые из них несомненно бедны в этом самом смысле. Но есть и многие другие, кто «беден» и вынужден таким оставаться, потому что их имущество убого по сравнению с тем, что им предлагается, и потому что у их желаний убраны любые пределы. Они «бедны», потому что счастье, к которому они стремятся, выражается в вечно растущем числе вещей и потому постоянно от них ускользает и никогда не будет достигнуто. В этом более широком смысле не только «угнетенные», но и «соблазненные» бедны. В этом более широком смысле свободные потребители «бедны» и потому не заинтересованы в «публичной свободе». Они стремятся не к вступлению в публичную сферу, а к ее «урезанию», они хотят «сбросить ее с плеч».
Ответственность за провал революционного порыва к публичной свободе Ханна Арендт возлагает на неразрешенную проблему подлинной бедности, которая переключила политику на «социальный вопрос», то есть на обеспечение подлинной свободы от необходимости и тем самым на выживание и пропитание нуждающихся людей. Это, по ее мнению, привело к тому, что идеал индивидуального счастья заместил идеал публичной свободы. Постепенно сама свобода стала отождествляться с правом индивида стремиться к собственному приватному счастью. В общих криках, требующих личного наслаждения, потонули и публичные заботы, и само желание коммунального самоуправления.
64