Как «делают» несвободу, неплохо изучено: множество социальных исследователей от Фуко до ван Кревельда подробно описывают, как государство «съедает» пространство личного выбора, личной независимости отдельного человека – обычно при согласии и содействии большинства управляемых, – как и почему расширяется и становится все более детальным, тонким и неотвратимым контроль над каждым аспектом жизни и деятельности, даже мыслей подданных[66]. Эти знания не так хорошо, как можно бы было ожидать, помогают сопротивляться принуждению: против лома нет приема – знание, конечно, сила, но не в тех случаях, когда умную голову можно на худой конец безнаказанно проломить. Если свобода есть простое отсутствие насилия, у нее не так уж много шансов против организаций, монополизирующих насилие на контролируемой территории и наделяющих самих себя иммунитетом при его применении. А если такие организации отсутствуют – против любого желающего на нее покуситься.
Однако не так все просто. Главный пафос книги Зигмунта Баумана в том, что свободу тоже «делают». Свобода отдельного человека не является естественным состоянием – даже в той степени, в которой в социальной жизни вообще можно говорить о чем-то естественном. Попросту говоря, свобода не то, что случается, когда внешнее принуждение – гнет государства, присмотр полиции – почему-либо перестает существовать. «Свободный индивид – это отнюдь не универсальное состояние человеческого рода, а продукт истории и общества». Бауман рассматривает личную свободу как определенное социальное отношение, принадлежность исторически уникального социального уклада; такой подход позволяет задаться вопросом: каковы механизмы, обеспечивающие свободу отдельного человека? Мы все знаем, что свобода продуктивна (невидимая рука рынка, и все такое), но каким образом хотя бы в некоторых случаях эта продуктивность трансформируется в эффективную защиту деятеля от внешнего принуждения, от неправомерных претензий на плоды этой продуктивности со стороны тех, кто вовсе не собирается уважать чужую свободу просто из идейных соображений – а это может быть не только государство, сформировавшее негодные институты[67], но и сосед с ружьем, и малая группа (община) с ее тенденцией покушаться на личное пространство своих членов[68].
Для того чтобы говорить о свободе, пишет Бауман, мы уже должны противопоставить ее чему-то имеющемуся: зависимости, отношениям власти, давлению социума. Говорить о свободе – значит заметить наличие несвободы, асимметрию власти, зафиксировать состояние чьей-то зависимости и потребовать отсутствия этой конкретной зависимости для кого-то и от кого-то. «Свобода существует лишь как социальное отношение» – вот радикальный постулат, который отстаивает автор. В главе о социогенезе свободы Бауман прослеживает историю понятия и стоящих за ним социальных практик. В первую очередь, свободный человек – это не раб; такому представлению соответствовала практика освобождения, отпускания из рабства. В Средние века свобода понималась как привилегия, даваемая немногим: освобождение от необходимости подчиняться правителю, склоняться перед властью; большую или меньшую степень свободы, таким образом, человеку давал статус; впоследствии привилегии стали распространяться также на городские сообщества или корпорации. В Новое время свободу отдельного человека защищает общий «для всех» закон; и только тогда она осознается как неотъемлемое право каждого – с той оговоркой, что политическая борьба вокруг вопроса о том, кого можно считать «всеми» и «каждым», а кого совершенно необязательно, не утихает до сих пор; да и по вопросу о том, какие именно аспекты свободы подлежат общественной защите, а какие являются личной заботой отдельного индивида, споры не утихают. Другими словами, «свобода родилась как привилегия» и до сих пор продолжает оставаться ею; для того чтобы распространить ее на всех, потребуются еще нетривиальные и существенные усилия. Для современного общества свобода тесно связана с идентичностью, индивидуализмом и капиталистическим укладом. Диффузный, интерсубъективный характер власти – когда фактически каждый член общества, включая самых непривилегированных, участвует в осуществлении власти над другими – требует для защиты свободы таких социальных механизмов, которые ограждают человека не от единой верховной власти, подкрепленной обычаем и традицией, а от множества разнородных покушений, ни одно из которых, на первый взгляд, не обладает окончательной принудительной силой. И либо свобода снова становится привилегией меньшинства (а остальные, как предполагал Вебер, должны быть ограничены так, чтобы не мешать рациональным элитам, способным организовать общество наиболее эффективным для всех образом, осуществлять свое свободное творчество), либо каждого нужно защитить от каждого, сделав условием свободы для человека его же несвободу покушаться на чужую приватность. Приватность здесь понимается как привилегированное, выделенное пространство вокруг каждого индивида – та область, где человек должен быть автономен от социального давления (читай – власти) и защищен от него. В современном мире свободу «делают», очерчивая вокруг каждого члена общества (за исключениями, о которых ниже) зону, где он неприкосновенен, а его свобода выбора свята – пока он остается полноценным членом этого общества и не нарушает определенных правил игры. Пространством выбора становится сфера потребления, личная жизнь и самовыражение, строительство собственной идентичности – в первую очередь, с точки зрения Баумана, при помощи того же потребления, его символических значений. Успех определяется через удачно простроенную идентичность успешного человека; «детали» для строительства такой идентичности – бесконечного спектра таких идентичностей – предоставляет потребительский рынок. Какие «детали» идут в дело и какой результат считается годным, определяет реклама и массмедиа. Благополучный член общества – тот, кто окружен красивыми дорогими вещами, правильно ест, со вкусом одевается. «С такими обязанностями кому нужны права?» Консенсус в обществе поддерживается общностью представлений о ценности разнообразия, с одной стороны, моделях успеха, с другой, и стимулами к труду, который создает бесконечное разнообразие возможностей потратить заработанное, с третьей. Государство в такой ситуации перестает играть свою роль «производителя согласия» – того, кто поддерживает относительный консенсус в обществе, принуждая всех играть по одним правилам. С задачей координации, обеспечения лояльности активных участников и создания стимулов к труду потребительский рынок прекрасно справляется самостоятельно – в тех сферах, о которых идет речь.
67