— А солярки для движка не стало, — отвечает она, беря стакан: — С легким паром вас.
Пьют, закусывают, макают блины в сметану.
— Самогон требует сала. — Старик.
— И соленого огурца. — Мальчик явно возомнил, вставляет слова.
— Нравится? — ревниво спрашивает хозяйка негритянку.
— Мало перца, — отвечает та, уплетая блины.
— А что у вас едят? — с превосходством спрашивает хозяйка.
— Вкуснее всего человечье мясо, — доверительно отвечает та.
И все хохочут над реакцией подпрыгнувшей хозяйки.
…Все окосели, отвалились. Старик сминает пустую сигаретную пачку. Мальчик смотрит в ужасе: неужели погонит ночью в деревне красть сигареты?! Хозяйка видит, приносит махорку и кусок газеты.
— Теперь можно и музыку, — говорит старик, ловко вертя самокрутку, прикуривает и сует в рот негритянке, вторую делает себе.
Мальчик пока достает скрипку, настраивает.
— Ой, да не пили ты мне душу, — морщится хозяйка и, пригорюнясь позой, заводит «Лучинушку».
Ей начинают подтягивать, и вот вкруг стола дикий и абсурдный квартет: блики лампы, месяц в черном окне — и почти обнявшись, покачиваясь, с пьяноватой слезой и сердечным надрывом, хрипотца и африканский акцент, они изливают душу в пении[7].
Негритянка и мальчик стоят ночью у забора во дворе, смотрят на луг, кусты у реки. Она гладит его по голове[8].
— Только я говорила, кровать у меня одна, — говорит в избе хозяйка, стеля постель на широкой металлической кровати.
— Поместимся, — успокаивает старик.
Постель хозяйки — на лавке за занавесочкой. Она уходит туда, ложится, предварительно задув лампу.
Горница освещена луной. На кровати: старик лежит с краю, негритянка посредине, мальчик — у стенки. Глаза у всех закрыты.
Под одеялом негритянка начинает трогать мальчика. Он старается дышать ровно, сгибает ногу в колене — одеяло домиком.
— Без блядства, — тихо говорит старик, не открывая глаз. — Хватит. Он еще маленький.
— Большой, — вдруг так же тихо и ровно отвечает мальчик.
— Средний! — прыскает шепотом негритянка, притворно вздыхает, поворачивается к старику, кладет руку, закидывает на него ногу.
— Уймись, — шепчет он. — Я тебе и так плачу.
Она гладит его по щеке.
Лежа за своей занавесочкой, с открытыми глазами, вслушиваясь, хозяйка покачивает головой, тихо шепчет сама себе:
— Во что деется. А мы здесь…
День. Деревня. Двор. Негритянка обрывает лепестки ромашки — гадает[9]. Над ней из окна старик дразнит шипящего гусака.
Офицер милиции в школе говорит учительнице:
— Есть новости о пропавшем мальчике? Друзья когда его видели?
На сонной сельской улице мальчик звонит из автомата у почты:
— Никому ни слова! Ты ничего не понимаешь. Потом скажу. Пока!
И с огромной сеткой продуктов мирно бредет домой.
На солнцепеке мальчик неумело колет дрова — уже гора. Он в поту. Пальцами двух рук старается обхватить талию, втягивает живот.
Старик дремлет во дворе — на коленях кошка.
Мальчик, подкравшись, смотрит вниз в его карман — и тихо вытаскивает пистолет. Держа его в двух руках, целится вдаль.
— Не так, — произносит старик. Берет пистолет, показывает:
— Указательный левой руки — на скобу. Локти выпрями! Левой тяни на себя, а правой — отталкивай. И стоит, как в станке.
Мальчик целится.
— Снизу подводи! — учит старик. Отбирает пистолет. Спрашивает:
— Все в порядке? Ничего такого не видел?
— Да нет, ничего… А можно один патрончик, а?..
Старик долго, задумчиво смотрит ему в глаза.
— Лере не позвонил? Не успокоил? — заботливо спрашивает он.
Мальчик настораживается, пытается понять его взгляд:
— Н-нет, — пожимает плечами он.
— Скажешь правду — получишь патрончик выстрелить.
— Ну, звонил… — бурчит он, поддавшись на искушение.
Старик наводит пистолет на мальчика. Щелчок: снят предохранитель. Щелчок: взведен курок. У старика лицо убийцы.
Мальчик оцепенело смотрит в дуло. На штанах расплывается мокрое пятно.
Левой, свободной, рукой старик дает ему оглушительную плюху.
В городе команда главаря прыгает в машину — и мчится.
Пробуксовывая и «плывя» по грязному проселку, джип с бандитами едет со всей возможной скоростью.
7
Если вы никогда, ночью, по пьяни, не пели на три голоса «Лучинушку», и не прошибала при этом слеза, не щемило сердце, не изливалась больно-сладкая тоска душевная — вы мудак, закройте книгу и ступайте слушать Богдана Титомира.
«И-и-звела-а меня-а-а кручина, по-одко-ло-одная-а-а зме-я… Ты гори, догорай, моя лучи-ина, да-а-гарю-у с тобо-ой и я…» Первый! второй! подголосок! налейте, братцы…
9
Голубое небо. Зеленая трава. Белые ромашки. В них сидит черная девушка в красной майке. Дичь! Стеб! Озорство! Пальцы ее тонкие, сухие, изящные. Обрывают белые лепестки. Экзотика. А вот и лицо, глаза… Слезы на глазах. Тихие, безысходные. Душа у нее внутри. Одиноко душе. Горько. Как жить, где счастье?.. Вот вам смех…
P. S. Если режиссер каждый кадр не разворачивает вот так примерно, — то какой же он на хрен режиссер?..