В ободранной хавере — внешне бомж, лысый, в майке. И двое бойцов. Звонит телефон. Боец кивает. Хозяин берет трубку:
— Я. … Конечно приезжай. … Никого.
Боец одобрительно кивает.
— Сколько?! — поражается хозяин. — Тридцать штук?! Откуда же прямо сейчас?..
Другой боец делает сурово-утвердительный жест.
— Слушай, я забыл, у меня как раз один долг лежит, — радостно говорит хозяин. — Так что порядок. Я тебя внизу встречу.
В машине старик — хозяину:
— На бензозаправку.
Тот резко тормозит в закоулке, выскакивает, вытаскивает наружу кресло сзади и перетаскивает в него сопротивляющегося старика:
— Прости, отец родной… Христа-Бога ради… это без меня… Жена без работы… родителям лекарства нужны… что дети без меня делать будут.
— Тысяча баксов, — говорит старик.
— На что мертвому деньги… тут этим пахнет… На, забери, ничего я с тебя не возьму.
— Я твой номер помню, — с угрозой говорит старик.
Хозяин машины выхватывает у него радиотелефон и давит ногой:
— Прости… так оно спокойней будет… Не держи зла, отец родной, всем жить надо… желаю тебе удачи.
Прыгает в машину и уезжает.
Старик остается один в кресле в ночном переулке.
Саркастически хмыкает. Поднимает воротник. Закуривает. Включает электромоторчик кресла и едет по пустынному ночному тротуару.
— Бакланье… обшустрились… — цедит он.
Уже глубокая ночь, окна черны.
Скрипка ведет Первый концерт Мендельсона.
Портреты великих музыкантов на стенке.
Это играет толстый подросток лет четырнадцати, лицом еще мальчик. Лицо старательно и вдохновенно.
Обычная хрущоба, бедная и аккуратная.
— Гошенька, кончишь заниматься — и сразу спать. — Его мать, усталая серенькая женщина, надевает плащ. — Завтрак на столе. Картошку разогрей!
Целует и идет к двери:
— Я ушла. Закройся.
Работницы ночной смены втягиваются в проходную фабрики.
Вдруг одну из них окликают:
— Здравствуй, сестрица.
Это наш старик в кресле скупо улыбается из темноты Гошиной маме.
— Ты?! — Она ошарашена.
— Да, многие удивляются, что я еще жив, — хмыкает старик.
— Сколько лет прошло…
— Никакой арифметики, никаких мемуаров.
— Почему здесь? Что тебе нужно? братец…
— Старость… — вздыхает старик. — Должок решил отдать. — И протягивает ей деньги.
— Что — как тогда?
— Да ну… я уж двадцать лет, как завязал.
— Я ничего не хочу о тебе знать! — Она его боится. — Мне на смену пора!
— Ну, возьмешь больничный…
Утро в ее квартире. Сидят со стариком на кухоньке. Лицо сестры разнежено воспоминаниями и надеждами.
— Только учти — он очень ранимый и нервный, — говорит она.
— Я понимаю, — ласково кивает старик.
— И вырос без мужской руки… хотя она так нужна иногда…
— Столкуемся, — улыбается старик.
Входит мальчик — взлохмаченный, в трусах и майке.
— Доброе утро, — говорит он и уставляется удивленно на старика. — Извините… — пятится за дверь, стесняясь трусов.
— Вот мой Гоша, — любовно демонстрирует она. — Гошенька, это твой дядя, Владимир Евгеньевич.
— Очень приятно, — растерянно говорит мальчик. — А ты не говорила, что у меня есть дядя…
— А раньше нечего было говорить, — отвечает старик.
Аэропорт, толчея. Одетая в новое сестра с огромной сумкой прощается с мальчиком. Объявлена посадка на Сочи.
— С чего это он тебя на курорт отправляет? — подозрительно спрашивает мальчик. — Миллионер, что ли? Граф Монте-Кристо?
— Он очень добрый, — говорит она. — И у него была очень тяжелая жизнь. Вы поладите, вот увидишь.
— Ты там не утони, — покровительственно говорит мальчик. — Ты ведь на море никогда не была. И полечись как следует.
— Музыку не пропускай, — она целует его в макушку и проходит.
Мальчик смотрит, как в небе набирает высоту самолет.
В телевизоре аэропорта играет симфонический оркестр.
Мимо проходят несколько парней, один толкает его, извиняется, в это время другой вытаскивает кошелек у него из кармана.
Офис главря. Измученный до истерики, он орет[4] на своих:
— В асфальт закатаю! Вы у меня свои уши есть будете… без соли!!!
— Ну как провалился, — разводит руками начохраны.
4
Чего он, падла, все орет?.. Ведь не в милиции. Бандиту нужны крепкие нервы — в жизни так и есть. Может, он орет, чтоб продемонстрировать зрителям свое напряжение? Но это примитивно и надоедливо. Я думаю, он орет, чтобы угодить режиссеру.