Наша процессия передвигалась по этому маленькому готическому царству вслед за новоявленным гидом с очень подходящим к месту средневековым именем Жанна. Время от времени она вскидывала вверх свой пестрый зонтик и взывала к нам:
— Arrêtez-vous, mesdames et messieurs![11]— и, собрав слушателей в кольцо, принималась вещать.
Я делал вид, что внимательно вслушиваюсь в ее рассказ, позволяя себе многозначительно кивать, а когда Жанна замолкала, нес глубокомысленную отсебятину, взращивая ее из крохотных зерен немногих понятых мной французских слов. Это было несложно, поскольку в ремесле экскурсовода, как и в любом другом деле, главное — уловить принцип, а все остальное относится к импровизации.
— Voilà l’église Notre-Dame, — скороговоркой объявляла Жанна, после чего переходила на полнейшую для меня тарабарщину.
— Перед вами церковь Богоматери, — прилежно переводил я, — один из красивейших памятников готической архитектуры тринадцатого века, прославленный…
Во время этих псевдоисторических пассажей я с некоторой опаской поглядывал на профессора Айзенштата — мне почему-то казалось, что старый лис знает французский. Но профессор лишь молча и вполне дружелюбно улыбался, всем своим видом поощряя меня к очередному хулиганству.
После двухчасовой прогулки по городу мы остановились у музея Грунинге, где Жанна распрощалась с нами, напоследок прошептав мне на ухо:
— Vous êtes un artiste. Traduire sans connaître le français — cest le pied![12]
— И вам того же, — с улыбкой ответил я.
Жанна чмокнула меня в щеку, помахала остальным рукой и удалилась.
— Тебе сегодня везет на поцелуи, — насмешливо заметила Рита.
— Довольно сомнительное везение, — буркнул я в ответ.
— Ты про первый поцелуй или про второй?
— Боюсь, что про третий. Может, меня еще уличная лошадь захочет поцеловать.
— На ее месте я бы тебя лягнула. Ты готов вести экскурсию по музею?
— Хоть десять.
— В таком случае, можешь начинать.
Я величественно откашлялся.
— Медам, месье, — объявил я, — перед нами — известнейший в Брюгге музей изящных искусств Грунинге, история которого восходит к началу восемнадцатого столетия. Подробности — внутри.
Музей был невелик, да и полотен в нем было немного. Я водил нашу группу по малочисленным залам и, испытывая омерзение к себе, предавался гнуснейшему занятию: рассказывал о картинах и мастерах, их создавших. Иначе говоря, всячески мешал людям получать удовольствие от живописи.
— Вы видите перед собой жемчужину музея — «Страшный Суд» кисти Иеронима Босха, — суконным от отвращения языком вещал я. — Алтарный триптих, созданный в начале шестнадцатого века…
— Скажите, Миша, а это действительно знаменитая работа? — перебила меня невысокая полная женщина в очках. В руках она держала блокнот и шариковую ручку.
— Очень, — ответил я.
— И сколько же он, интересно, получил за нее?
От такого изумительного вопроса во мне пропало всяческое раскаянье.
— Нисколько, — сказал я. — Голландец Босх преподнес ее в дар музею Грунинге в знак благодарности за первую выставку, которую ему устроили в Бельгии.
— Очень любопытно, — кивнула дама, записывая в блокнотик свежую информацию.
— Но постойте, — возмущенно вмешался Лилин отец, — вы ведь сами говорили, что музей основан в восемнадцатом веке!
— Говорил, — согласился я.
— А картина написана в шестнадцатом, так?
— Так.
— Тогда как же.
— Благодарность не знает временных границ, — отрезал я. — А теперь перейдем к не менее знаменитой «Мадонне каноника ван дер Пале» кисти Яна ван Эйка.
По левую руку от меня внезапно образовался профессор Айзенштат.
— Миша, — тихо и лукаво произнес он, — а ван Эйк — англичанин?
— Почему англичанин? — удивился я.
— «Ван» — это ведь «один» по-английски?
— Верно, — кивнул я. — А «эйк» по-английски «боль». Мне нравится ход ваших мыслей, профессор.