Сегодняшние гости, которых Лоренцо приветствовал радостными возгласами и бокалами вина, хотели заполучить Анжелу не из-за того, что она была свободна или красива, а потому что она была испанкой. Женившись на женщине чистой испанской крови, мужчина смешанной крови мог подать прошение о получении официального указа о легити-мидад и лимпьеза де сангре — «законнорожденности и чистоте крови» — для своих детей, указа, подтверждавшего, что родословная не осквернена еврейской, африканской или любой другой нехристианской кровью, что обеспечивало им высокое социальное положение в колонии.
Никто не знал правды о том, что Анжела вовсе не испанка, а индианка. «Божий дар» Луизы.
Луиза отчетливо помнила день и час, когда Лоренцо принес ангела домой. Колени Луизы уже кровоточили от постоянных молитв Пресвятой Деве Марии. Ее дитя, похороненное в Соноранской пустыне, было не вернуть, но любовь осталась. Материнской заботе и ласке, скопившейся в душе, требовалось дать выход. У Луизы не было ни могилы, которую она могла бы посещать, ухаживать, выдергивать сорняки и заботиться о ней, ни надгробия, чтобы положить цветы, ни поросшего травой могильного холмика, к которому можно было бы прийти, когда душа просила уединения. Лоренцо проводил время в заботах. У Луизы остались только маленькие платья Селены, которые дочка уже никогда не наденет. Как только она произнесла свою клятву Пресвятой Деве Марии — «подари мне еще одного ребенка, и я посвящу свою жизнь добрым делам во имя твое», — появился Лоренцо с ребенком на руках. Девочка кричала: «Мама! Мама!» И обняв дитя, Луиза почувствовала, как любовь заструилась из ее сердца, словно пробивший плотину кристально чистый ручей. Она знала, что Пресвятая Дева Мария вняла ее молитвам, и хотя она всегда будет горевать о малышке, похороненной в песках, Луиза станет любить этого ангела всем сердцем и, как и обещала, посвятит свою жизнь добрым делам.
Никто не задавал лишних вопросов по поводу появления ребенка в небольшом глиняном доме капитана Лоренцо. Все в колонии были слишком заняты выживанием, чтобы еще успевать обсуждать частную жизнь. Если люди удивлялись смуглости Анжелы (у Луизы была белая кожа), Луиза просто говорила, что девочка пошла в мать Лоренцо, у которой кожа цвета оливок. Луиза не считала эту ложь грехом, потому как верила, что она содержит частичку правды. Луиза втайне догадывалась, что Анжела — не чистокровная индианка. Хотя у девочки и наблюдалось некоторое сходство с коренным населением, проживавшим в миссии, кожа у нее была светлее, а лицо не таким округлым. Луиза предполагала, что дитя, вероятно, отпрыск испанского солдата.
Голоса гостей Лоренцо подхватывал ветер и кружил по саду, в котором работала Луиза. Она презирала этих мужчин. Надменные хвастуны, в чьих венах не текло ни капли аристократической крови.
Луиза была знатной испанской дамой, выросшей в стране, где границы социальных классов были четко очерчены: существовал класс аристократов, класс богатых купцов и крестьяне. Очень редко они смешивались в браках. Родословная значила все. Даже в Новой Испании, которой испанцы управляли всего двести лет с момента покорения местных народов, соблюдались строгие расовые разграничения. Новая аристократия в Мексике называлась пенинсуларес[12] — белые, рожденные в Испании, — что вызывало негодование со стороны белых, родившихся в Мексике, — креолов. Только к пенинсуларес можно было обращаться «дон» и «донья», и они не вступали в браки с представителями других классов. Дальше шли метисы, потомки испанцев и индейцев — большой, аморфный класс людей, которые становились владельцами лавок, ремесленниками и слугами. Низший слой общества представляли индигенас[13] — индейцы, занятые в основном на тяжелых работах. Правила, разделявшие расы и классы, были настолько строги, что индигенас, пойманных в европейской одежде, наказывали плетью. Луиза, будучи пенинсуларой, чувствовала себя очень комфортно в социальной структуре Мексики.
Но в Альта Калифорнии не существовало явных классовых границ. Здесь почти все были представителями смешанных рас и лишь немногие — белыми европейцами. Очень сложно было определить социальный статус человека. Хотя донья Луиза не сомневалась в своем положении в местном обществе, здесь жило много богатых фермеров-скотоводов индейско-испанского происхождения, которые раньше были простыми крестьянами в Мексике. Колония походила на суп, в котором перемешались все родословные. И такое положение вещей не позволяло ей полностью ощутить свою принадлежность к высшему обществу. К Лоренцо, как хозяину ранчо с пятьюстами голов скота да к тому же отставному офицеру, относились с уважением. Но в безумном мире фронтира такое же уважение выказывалось Антонио Кастильо, человеку мексикано-африканской крови, женатому на местной индианке, всего лишь потому, что он был кузнецом в пуэбло! Здесь профессия человека имела большее значение, чем его генеалогическое древо, что донья Луиза считала полным вздором, оказывающим негативное влияние на подрастающее поколение.