Он сдержал данное Карине обещание.
Вуане не очень хорошо понимает причину нашего небольшого праздника.
— Сегодня мне тридцать лет, — говорю я ему.
По я вижу, что это объяснение не удовлетворяет его. Тогда вмешивается старый Зэзэ:
— Откуда ты можешь знать, что тебе именно сегодня тридцать лет?
В Гвинее, конечно, существует запись актов гражданского состояния, но в глубине лесов никогда не знают точной даты рождения ребенка и часто сообщают о нем с опозданием на несколько месяцев.
Мне хотелось бы именно в день моего рождения проникнуть в священный лес, но пока нет никаких признаков, что готовится какая-нибудь церемония.
— Это будет еще не сегодея, — трезво рассуждает Жан. — Ты же знаешь, с ними никогда нельзя торопиться.
На следующий день время тянется медленно. Низкое, пепельного цвета небо нависло над лесом. После полудня на свинцовом небе появляются огромные лиловые тучи. Кажется, что они ползут на деревню со всех сторон. Воздух неподвижен.
Бегущие тени врываются в хижины, со стороны леса раздается неясный гул. Площадь вмиг пустеет. Через минуту по деревне проносится бешеный шквал. Поднимаются вихри красной пыли. Молнии бороздят темное небо. Под непрерывные раскаты грома на деревню обрушивается водяной смерч… За стеной воды не видно хижин.
Десять минут спустя все кончается. Глубокие канавы, вырытые между хижинами, уже почти сухи. Не сочтут ли тома этот короткий торнадо, первый вестник сезона дождей, за плохое предзнаменование?
— Так и есть, — с горечью говорит Жан. — Еще один повод, чтобы отложить церемонию.
Но Вуане, кажется, в восторге:
— Зэзэ вызвал дождь, чтобы удалить из воздуха все яды, а к вечеру все просохнет, и вы услышите голос Афви.
Мы лихорадочно заканчиваем приготовления. Вуане по-прежнему спокоен и после ужина покидает нас, не говоря ни слова.
Принесенная ураганом прохлада нисколько не уменьшает нашего беспокойства. Тяжелая тишина окутывает деревню. Нам но хочется даже разговаривать. Растянувшись в гамаке, я вновь и вновь раздумываю над фантастическими рассказами Вуане, но это не успокаивает меня. Ведь ужо год я с нетерпением жду, когда можно будет проникнуть в тайны тома.
Проходят минуты, часы. Вуане не возвращается. Меня одолевают сомнения. Не был ли Жан прав? Может быть, тома отложили церемонию?
Как вошел Вуане, я но слышал. Внезапно он вырастает посреди хижины.
— Берите машины и идите за мной, — тихо говорит он.
В темноте ночи мы молча идем гуськом через пустую деревню. Только далекие молнии, время от времени освещающие темную, плотную массу леса, помогают нам не сбиться с пути. Мы минуем последние хижины и подходим к узкому символическому входу. Я на мгновение останавливаюсь. Бурное волнение охватывает меня у этого запретного порога. Но Вуане не дает нам насладиться этой долгожданной минутой и погружается в густую тень.
Глядя поверх его плеча, я различаю впереди неясный свет.
Мы выходим на широкую утрамбованную поляну, границы которой теряются во мраке.
Колдуны, человек пятнадцать, уже стоят там вокруг лампы-молнии.
Мы знаем этих людей. Они всегда дружески, приветливо относились к нам.
Они не приветствуют нас ни словом, ни жестом. Опустив головы, они упорно смотрят в землю. Вокруг звучит таинственный концерт лесных насекомых.
Зэзэ Соховоги сидит на корточках перед старым сундуком, забрызганным разжеванными орехами кола. Он вынимает оттуда какую-то тунику, заскорузлую от запекшейся крови жертв и инкрустированную прямоугольниками из блестящих каури[21]: бубу-«снадобье». Мне вспоминаются рассказы Вуане, и я невольно напрягаюсь.
Важное выражение лица Зэзэ, медлительность его движений, сосредоточенность мужчин достаточно ясно говорят о том, что сейчас будет совершаться один из важнейших обрядов. Я хотел было начать съемку, но Вуане простым пожатием руки дал мне понять, что еще рано.
Зэзэ раздевается догола, надевает священную тунику, натягивает поверх нее крест-накрест два длинных мешка-талисмана из кожи, приобретших от крови бурый цвет, надевает на голову что-то вроде меховой шапочки. Затем он хватает свой трезубец, и один из помощников протягивает ему черный пузатый глиняный сосуд.