Грязный, с седыми, сбитыми в колтун волосами, после мытья поручик оказался совсем не стариком, а молодым мужчиной неполных тридцати лет. Его спутники, оба буры, которые не собирались с нами покидать родную Африку, хоть и были благодарны за освобождение, но в Людерице или Того, куда мы планировали дальнейшие заходы, собирались нас покинуть и вернуться на войну с англичанами. С Мышацким было пока непонятно, с одной стороны, он горел желанием доделать начатое и вернуться с товарищами. С другой, оказавшись на военном корабле, который возвращался с войны, которую вела его страна, а он, русский офицер, в это время неизвестно за что гнил в английской каторге, то есть смотреть в глаза наших матросов и офицеров ему, думается, было стыдно, как прыгуну с "тарзанки" ради острых ощущений перед настоящим ветераном войны, как бы он при этом не пыжился. Возможно, что будь это другой корабль, но целый корабль Георгиевских кавалеров, это пробрало бы и куда менее впечатлительного человека.
Через три дня, проигнорировав все приглашения лебезивших местных кукольных властей, мы сопроводили на выход "Кирстен" и уже выйдя на чистую воду обменялись пожеланиями "Счастливого пути" и разошлись. Угольщик отправился на север, а мы, соответственно, на юг в обход Капских владений короля Георга, держа курс на Людериц мимо ещё не забытого здесь названия "Берег скелетов", омываемый студёным Намибийским течением. В принципе у нас был вариант дойти до Того, где тоже обосновались немцы или к береговой угольной станции немецкого Камеруна, но в результате выбрали ближайший пункт, очень хотелось сгладить тягостное впечатление от посещения бухты Рождества,[17] да и спутники Мышацкого хотели скорее снова ступить на африканский берег.
Посещение Людерица вышло милым и по-немецки чопорным, а принимавший нас комендант по тевтонской традиции трепетно относящийся к чинам, не мог остаться равнодушным не только к всемирно известному кораблю, но и наличию на борту целого адмирала. Здесь из-за холодного дыхания южного течения и не менее прохладного ветра из пустыни Намиб, даже несмотря на начинающееся в этом полушарии лето было не душно, а для нас так просто комфортно, хотя тропическое солнце днём чувствительно припекало. А мы после расчётов наших штурманов решили взять угля в перегруз, чтобы идти теперь уже до Марокканского Танжера. После бункеровки перед нами в выборе портов захода встанут уже не вопросы дальности хода и остатка в угольных ямах, а политические, со всеми положенными приседаниями и реверансами, то есть та самая "демонстрация флага".
Мы пополнили все запасы, пару дней погуляли по выметенным чистым улочками порта, вкусили праздничного настроения только прошедшего католического Рождества. Хотя уже привычного мне красно-белого разгула не наблюдалось, да и немцы не особенно упирали на роль своего Святого Николаса, в ходу больше был ангел Рождества, так что в окнах мы понаблюдали оставшиеся ещё у некоторых фигурки ангелов. Вообще, Рождество было скорее церковным праздником, а не привычным для меня новогодним разнузданным разгулом и временным повальным умопомешательством. Вот и на корабле мы встретили православное Рождество вдали от берегов, батюшка отслужил праздничную рождественскую службу, Никифорыч расстарался в ознаменовании начинающегося рождественского поста, который на корабле естественно не соблюдали, ведь мы на службе, но праздничный обед вносил свою праздничную нотку. В своём пути на Восток мы умудрились не пересекать экватор, поэтому все положенные празднования выпали нам в море Натуна, когда мы шли к Зундскому проливу. Так что теперь экватор мы пересекли без шума и ажиотажа. Шли по прямой, так как наши штурманы очень хотели проверить свои умения. И по тому, как мы в рассчитанное время после долгого перехода точно вышли на один из восточных островов Канарской гряды, можно считать их умения отменными.
17
Бухта Дурбана носит название Наталь, данное в XV веке Васко да Гамой, переводится как "Рождество".