Видя, что вся Москва, и двор, и боярство, и чернь тайно и явно переходят на сторону заключённой боярыни, царь приказал увезти её из Москвы и заключить в Новодевичий монастырь. Но это только подлило масла в огонь. Вся Москва поднялась на ноги, особенно женский пол: «вельможные жёны» и «вельможные дщери» съезжались в монастырь смотреть на «мученицу» и «учиться у неё, како страдати». Открылись, таким образом, так сказать, «курсы науки страданий», и всё валило в Новодевичий «учиться страдать и умирать». Москву постигла буквально эпидемия страданий.
И всем этим движением заправляла невидимая рука неуловимой матери Мелании и её чёрных юных послушниц вроде Анисьюшки, Агафьюшки, Евдокеюшки и иных, проникавших всюду, во все семьи, и увлекавших за собой и старость, и молодость, стрельцов и тюремщиков… Стали искать страданий сами палачи…
Алексей Михайлович просто терялся, не зная, что предпринять. Даже купанье в пруду стольников теперь не тешило его. Он ходил сам не свой, не веря никому, боясь своих советников и наушников.
Тогда, не говоря никому ни слова, он принимает новое решение: покориться народной воле… Но он не знал, что это уже было поздно: народное чувство было обижено в лице тех, кого он, народ, любил и кому верил.
Алексей Михайлович приказал позвать к себе не боярина и не духовного сановника, а человека из народа, стрелецкого голову Юрия Лутохина.
— Знаешь, Юрье, боярыню Морозову? — ласково спросил царь.
— Как-ста, ваше царское пресветлое величество, не знать боярыни Феодосьи Прокопьевны! — отвечал Юрий, шибко тряхнув волосами.
— А как ты, Юрье, о ней думаешь? — косвенно допытывался царь.
— Не многим-ста знать, ваше царское пресветлое величество, — был ответ и новая встряска волос.
— Я спрашиваю: право ее-су дело или неправое? — настаивал царь.
— Не наше-ста это дело, ваше царское пресветлое величество, — наладил стрелец.
— Как не ваше-су?
— Не нашево-ста ума, ваше царское пресветлое величество.
Царём овладело нетерпение… «Эко чурбан!.. Хоть кол на голове теши, не скажет…»
— Да ты-то что о ней мыслишь? — уже раздражённо спросил царь.
«Чурбан», которому думать не полагалось, и тут нашёлся.
— Как поволит твоё царское пресветлое величество, так я и мышлю, — отвечал он.
Алексей Михайлович видел, что тут ничего не добьёшься; но он достаточно знал свой народ, чтобы не видеть, что стрелецкий голова не на его стороне… Ясно, это глас народа…
И Алексей Михайлович прямо приступил к делу.
— Вот что, Юръе, — сказал он, подумавши, — ступай ты к Морозовой в Новодевичий и скажи ей моим государевым словом: «Мати праведная, Федосья Прокопьевна! Хощу тя аз в первую честь возвести. Дай мне таковое приличие людей ради, что аки недаром тебя взял: не кре-стися тремя персты, но точию руку показав, наднеси на три перста. Мати праведная, вторая Екатерина мученица! Послушай: аз пришлю по тебе каптану мою царскую и со аргамаками своими, и приидут многие боляра и понесут тя на головах свои! Послушай, мати праведная! Аз, сам царь, кланяюсь главою моею: сотвори тако!».
Алексей Михайлович действительно поклонился. Юрий Лутохин стоял, видимо, поражённый; в глазах и на лице его играли умиление и радость.
— Уразумел? — спросил царь.
— Всё, всё до капли, ваше царское пресветлое величество… — с силою отвечал стрелец.
— И всё знаешь?
— Всё, всё до капли, ваше царское пресветлое величество… Мати праведная, Федосья Прокопьевна! Хошу тя аз…
— Добро-добро… Ступай…
Поклонившись и неистово тряхнув волосами, стрелец вышел, ног под собою не чуя.
Юная царевна Софьюшка, нечаянно подслушавшая этот разговор отца с стрелецким головою, положила гнев на милость, и, когда Алексей Михайлович после всех своих дел распустил бояр, усталый, но довольный собою, зашёл по обыкновению в теремок царевны, Софьюшка встретила его совсем милостиво, по-прежнему бросилась на шею отцу и даже осчастливила его приглашением идти с нею на пруд рыбу удить.
— Что ты, глазунья моя! — удивился царь. — Вот выдумала! Царь рыбу удить будет… вот!
— А как же, государь-батюшка, апостолы удили? — озадачила она отца.
Царь не мог не удивиться находчивости своей любимицы. Он улыбнулся.
— И то правда, дочка: апостолы рыбари были.
— И Христос с ними рыбу ловил.
— Ах ты, умница моя!.. Точно, велел он мерёжи метать…
Алексей Михайлович совсем расчувствовался. Он гладил шелковистые волосы своей «глазуньи» и удивлялся когда она успела вырасти… Он при этом почему-то вспомнил своего младшего сыночка, царевича Петра, которого ему на днях родила молодая царица… «Уж и крикун же уродился Петрушенька царевич! — думал он. — В кого бы только буян такой задался?… И что из него выйдет[57]?…»
57
Речь идёт о будущем российском императоре Петре Великом, родившемся в 1672 р. от второй жены Алексея Михайловича Натальи Кирилловны Нарышкиной.