— Нет, я не шучу; а вы сами ведаете, что иноземные гости, чтобы проносить ложку с русской кашей помимо ваших ртов, стакались с вашим же братом, которые победнее, задают им деньги вперёд, на веру, а то и по записи, и на эти-то деньги ваш брат, который победнее, и скупает на торгах, и по пригородам, и по сёлам товар малою ценою — и всё это им же, толстосумым гостям. Вот от такого-то неудержания русские люди на иноземцев, на их корысть, торгуют ради скудного прокормления и оттого в последнюю скудость приходят, а которые псковичи и свои животы имели, то и они от своих же сговорщиков с немцами для низкой цены товаров — также оскудели.
— Правда, истинная правда, боярин, — соглашались старички и удивлялись: —И откуда это ты, боярин, в нашем торговом деле таково стал дотошен?
— Откуда? Я не из княжеского роду, не из богатых бояр: знавал и я, почём ковш лиха, да ноне цены тому ковшу не забыл.
— Так-так… Да как же ты, боярин, этого ковша изведёшь, чтобы нас то-есть немцы не заедали?
— А вот как: чтобы не было такого тайного сговора с немцами, чтобы маломочные псковичи не брали у них в подряд денег и не роняли цены русским товарам, вы, старички и молодшие, лучшие торговые люди, распишите сами, по свойству и по знакомству, во Пскове-городе и по пригородам, всех маломочных людей, распишите их по себе, и ведайте их торговлю и промыслы, а во место того, что они брали деньги у немцев и на них работали, на их колеса воду лили, будем давать им ссуду из земской избы. Когда таким изворотом маломочные люди на земские деньги накупят товару, то пущай везут его во Псков, к примеру, в декабре месяце, сдают товар в земскую избу, в амбары, где и записываются все подвозы в книги, а вы, лучшие люди, должны принимать тот товар каждый у своего, кто за кем записан, и давать им цену с наддачею для прокормления, и чтобы к маю месяцу они накупали новых товаров — к самому Никольскому торгу; после же торгу вы, лучшие люди, продавши товары свалом иноземцам, должны заплатить маломочным людям ту цену, по какой сами продали.
— Ну и дока же наш воевода, — твердили после этого псковичи.
Но Нащокин в своих преобразованиях пошёл ещё дальше, урезав свою собственную власть, и опять-таки по образцу западному — «с примеру сторонних, чужих земель».
Собравши в земской избе всех «лучших людей» Пскова, он держал к ним такую речь:
— Господо псковичи, лучшие люди! уверились ли вы, что я хочу добра Пскову-городу?
— Уверились! уверились! — послышались голоса. — В торговом деле ты уже утёр носа немцам.
— Спасибо! Так сотворите теперь сами доброе дело Пскову-городу и пригородам. Доселе воевода судил вас во всех делах и обидах; но воевода не всеведущ; вы свои дела и обиды лучше знаете. Так выберите из себя пятнадцать человек добрых людей на три года, чтобы из них каждый год сидело в земской избе по пяти человек. Эти пятеро выборных должны судить посадских людей во всех торговых и обидных делах, а ко мне, к воеводе, отводить только в измене, разбое и душегубстве. Ежели же случится тяжба между дворянином и посадским, то судить дворянину — кто будет у судных дел — с выборными посадскими людьми. Пошлины же с судных дел, решённых пятью выборными, держать в земской избе для градских расходов. Люба ли вам моя речь? — закончил воевода.
— Люба-то, люба, только дай нам малость подумать, — был ответ.
— Думайте, думайте.
За этими думами Псков разделился на две партии: меньшие люди все примкнули к «новшеству» Нащокина, «лучшие» — упёрлись на старине, что для них было выгоднее.
Так и в ином другом Нащокин шёл несколько впереди своего века. За это его и не любили старые бояре и подьячие.
Оттого, когда сегодня утром молодой Нащокин, Воин, шёл из столовой избы через переднюю, его провожало злобное шипенье приверженцев старины:
— Вон — из молодых да ранний — весь в батюшку.
— А что батюшка! От него старым людям житья нет: всё бранится, всех укоряет… все, по его, делается не хорошо… толкует о новых порядках, что в чужих землях!
— Знамо! А каки-таки эти порядки? Что он завёл во Пскове? Приедет воевода в город, а ему там и делать нечего, всем владеют мужики!
— Да что ж будешь делать! Великий государь его жалует: грамоты шлёт ему прямо из приказа тайных дел, и он, Афонька, пишет туда же. Уж коли заведён приказ тайных дел[66], так всякому бы можно писать великому государю, что хочет, обносить кого хочет — никто не сведает.
— И чему дивиться! Был бы из честного старого роду, а то откуда взять?
— Умный человек! — ядовито замечает кто-то.
— Умный! Никто у него ума не отнимает, да как будто все другие глупы?
66
Приказ тайных дел был учреждён Алексеем Михайловичем около 1658 г., в его функции входил секретный надзор за деятельностью бояр. С этой целью осведомители приказа рассылались в различные посольства, воеводства, на посольские съезды. Княвь Хованский Иван Андреевич (казнён в 1682 г.), приверженец старой веры, сторонник царевны Софьи; был известен буйным нравом и развратным поведением (получил народное прозвище Тараруй). В 1657 г. был назначен воеводой в Псков, а в 1666 г. — в Новгород, где отменил ряд «вольностей», принятых А. Л. Ординым-Нащокиным, который во время своего воеводства все устроил «с примеру сторонних чужих земель» (ввёл выборный суд и т. п.). О преобразованиях Ордина-Нащокина и их судьбе см.: Соловьёв, кн. 7, с. 95 и cл.