— Вот, батюшка, — перебила его Софья, — ты всё воюешь с поляками — на что они тебе? А ты б завоевал нам рай.
— Какой рай, птичка? — удивился Алексей Михайлович.
— А где великая река Ганг.
И царевна стала перелистывать книгу.
— Ах, всё твоя борода мешает, — отвела она рукой пушистую бороду отца. — Вот! «Там же есть люди в велицей реце Ганги (начала она читать), яже из рая течёт» — видишь? из рая… «Те люди имеют овощие, иже из рая пловут, и от тех овощев питаются живыми ядрами, а иные пищи не требуют, и те овощи осторожно вельми у себя блюдут того ради, понеже они зело боятся злосмрадного всякого обоняния, и теми овощами защищают живот свой; аще, если которой из них обоняет какую злосмрадную воню, а тех вышеупомянутых овощев при себе иметь не будет, то вскоре умирает и жив быти не может, яко рыба на суше». Вот, видишь, где рай?
— Вижу токмо, дитятко моё, что дивны творения рук божиих, — задумчиво проговорил государь, — а где уж нам, грешным, рая достигнуть в сей жизни! Хоть бы после смерти Господь сподобил нас рая пресветлого своего.
Он замолчал. Слышны были только благочестивые вздохи мамушки.
— Что, мамка, вздыхаешь? — спросил её государь.
— О грехах, батюшка-царь, — отвечала старушка.
Послышался шорох атласного платья, и в дверях светлицы показалась царица Марья Ильишна, как её тогда называли, а не Ильинишна.
Софья соскочила с колен отца и бросилась к матери.
— Ах, мама! что мы тут с батюшкой читали! И об рае, и об Европе, и об людях без голов! — торопилась, почти захлёбываясь, будущая правительница русской земли.
— Где ж это вы таки чудеса вычитали? — улыбалась Марья Ильишна.
— А в той книге, что ты мне дала — «Книга глаголемая Лусидарус».
— Так и есть таки люди, что без голов? — недоверчиво спросила царица.
— Есть, мама; только у них очи на плечах, а вместо уст и носа — на персях по две дыры.
— А чем же они ядят?
— Должно быть, мама, этими дырами.
— А где они живут?
— В Индейской земле, мама. И есть там люди об одной ноге.
Алексей Михайлович тоже подошёл к царице.
— Что, Маша, слышно о протопопе Аввакуме? — как-то робко спросил он, не смея взглянуть ей в глаза.
— Во узах сидит мученик-святитель — на чепи у Николы на Угрешу! — как бы нехотя, но с нервной дрожью в голосе отвечала царица.
— Ты спосылала к нему?
— Спосылала не раз.
— От меня?
— От тебя и от себя: твоим царёвым словом умоляла.
— И что ж он?
— Стоит так, чепью окован, руки горе. «Не соединюсь, — говорит, — со отступниками: он, — говорит, — мой царь, мой! Я, — говорит, — не сведу с высоты небесныя рук, дондеже Бог его отдаст мне!»[74] И ручки так к небу простирает. «Не сведу, — говорит, — рук с высоты! не сведу!»[75] Это он к тому, что будто тебя у него отступники отняли.
— Ох, Маша, тяжёл мой крест — крест царёв! — горько покачал головой Алексей Михайлович. — Тяжела шапка Мономаха! Кто прав? где истина? повторяю я с Пилатом: «что есть истина? Иисус же ответа не даде». Помнишь это, Маша?
И царь, задумавшись, повернулся и направился к себе.
— А что молодой Ордин-Нащокин? так и не сыскали? — кликнула ему вслед царица.
Но Алексей Михайлович ничего не ответил.
VI. Стенька Разин в гостях у Аввакума
Что же в самом деле было с Аввакумом, которого участь так горячо принималась к сердцу всею царскою семьёй и из-за которого у царя с царицей были иногда очень горькие препирательства?
Он, действительно, сидел на цепи у Николы на Угреше. Ему, впрочем, не привыкать было к этим цепям, к битью плетьми, палками, к тасканью за волосы, за бороду.
74
«Не соединюсь с отступниками» — слова из «Жития протопопа Аввакума, им самим написанного»: Аввакум, с. 61. В повести упоминается издание под ред. Н. С. Тихонравова, СПб., 1861.