А теперь и таскать было не за что. У него отрезали его святительскую бороду, остригли его иерейское украшение — волосы.
— Видишь, — говорил он посланцу царицы, князю Ивану Воротынскому[76]. — Полюбуйся, как окарнали меня! Волки, а не люди: оборвали меня, горюна, словно собаки, один хохол оставили, как у поляка на лбу. Да что говорить! Бог их простит. Я своего мучения на них не спрошу — ни в сей век, ни в будущий, и буду молиться о них — о живых и о преставльшихся. Диавол между нами рассечение положил.
Теперь он был один в своей темнице, лежал на полу, на связке соломы, и бормотал что-то про себя. Он был страшно измождён, худ, как скелет, но в энергических, совсем юношеских ясных глазах светилась детская радость. Чему же он радовался? А радовался своим мукам, истязаниям, которым его подвергали в жизни за идею — за двуперстное сложение, за трегубую аллилуйю, за букву I в слове Icyc, а не Iисус… Он теперь лежал и с детской радостью припоминал все эти истязания.
— Это тогда, когда воевода у вдовы отнял дочь девицу, а я за них заступился, — и он воздвиг на мя бури! У церкви его слуги мало до смерти меня не задавили. И аз, лёжа мёртв полчаса и больше, и паки ожив божиим мановением; но его опять научил диавол: пришёл в церковь, бил и волочил меня за ноги по земле в ризах, а я в то время молитвы говорю. Это раз.
Но ему помешали продолжать перечисление испытанных им истязаний. Кто-то постучался в железную дверь его тюрьмы.
— Господи Исусе Христе Сыне Божий, помилуй нас! — проговорил за дверью чей-то незнакомый голос.
— Аминь! — с удивлением отвечал Аввакум, потому что к нему в тюрьму никого не впускали, даже посланцев от царицы.
Загремели ключи, три раза щёлкнул замок, заскрипела на ржавых петлях дверь и в тюремную келью вошёл неизвестный человек.
Аввакум разом окинул его взглядом и даже как будто смутился. Перед ним стоял могучий, широкоплечий мужчина в казацком одеянии, подстриженный в кружало, как стриглись тогда донские и воровские казаки. Широкий лоб обличал в пришельце могучую энергию. Но особенно поражали его глаза: в них было что-то властное, непреклонное; за этими глазами люди идут в огонь и в воду; этим глазам повинуются толпы, — было что-то непостижимое в них, что-то такое, что смутило даже Аввакума, которого не смущали ни плахи, ни костры, ни убийственные очи Никона, ни царственный взгляд царя Алексея Михайловича.
Аввакум быстро поднялся с соломы.
— Благослови меня, святой отец! — сказал пришелец повелительным голосом.
— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — как-то смущённо проговорил протопоп-фанатик. — Ты кто, сын мой?
— Я казак с вольного Дону.
— А как имя твоё, сыне?
— Зовут меня Стенькой.
— Раб божий Степан, значит. А по отчеству?
— Отца Тимошкой звали.
— А разве отец твой помре?
— Да. По его душе я и молился в Соловках да по братней, по Тимофеевой же, что казнили неправедно.
— Кто и за что? — удивился Аввакум.
— Казнил его князь Юрий Долгорукий. Брат мой старший, Тимофеем же, как и отца, звали[77], был у нас атаманом и с казаками ходил в поход супротив поляков, в помощь этому князю Юрью. По окончании похода брат мой оставил Долгорукого и повёл казаков на Дон. Мы люди вольные — служим белому царю по нашему хотению, коли казачий круг приговорит. Мы креста никому не целовали на холопство — брат и ушёл с казаками домой, а князь Юрий, осерчав на то, обманом заманил к себе брата — и отрубил ему голову.
— Царство небесное славному атаману, рабу божию Тимофею, — набожно проговорил Аввакум. — А куда же ты, Степан Тимофеевич, путь держишь? — спросил он.
— К себе, на тихий Дон, отче святый. Я иду из Соловок.
— Из Соловок! — удивился протопоп. — Немаленький путь сотворил ты, сын мой, во имя божие: подвиг сей зачтётся тебе. Как же ты обо мне узнал, миленький?
— Твоё имя, отче святый, аки кадило на всю святую Русь сияет, — был ответ.
Аввакум набожно перекрестился.
— Недостоин я сего, сыне: я — пёс, лающий во славу божию за святое двуперстие да за истинную веру, — сказал он смиренно, но глаза его разом засветились: — и буду лаять до последнего издыхания — на плахе, на виселице, на костре, на кресте!
Он заходил было по своей тюрьме, но она была так тесна, как клетка, и он остановился, видимо любуясь своим нежданным посетителем.
— Как же ты, сын мой, попал ко мне во узилище? — спросил он гостя. — Вишь, ко мне никого не пущают; даже вон царицыны посланцы — и те со мною разговаривают через оконную да дверную решётку. Онамедни сам царь приходил, да только походил около моея темницы и опять пошёл прочь. И Воротынский бедный, князь Иван, просился же ко мне в темницу; ино не пустили горюна; я лишь, в окно глядя, поплакал на него[78]. А как ты попал ко мне? чем отпер сердце недреманной стражи?
76
Иван Алексеевич Воротынский (ум. в 1679 г.) приходился двоюродным братом царю Алексею Михайловичу по материнской линии; «человек ничтожный» (Соловьёв, кн. 6, с. 618). Неоднократно был посланцем от царицы к Аввакуму.
77
Тимофей Тимофеевич Разин, брат Степана Разина, по преданию, был повешен по приказу Ю. А. Долгорукого за самовольный уход со своим отрядом казаков на Дон. Паломничество Степана Разина в Соловецкий монастырь, о котором идёт речь, относится к концу 1661 г. (Соловьёв, кн. 6, с. 289). Разин ходил в Соловки дважды: в 1652 и в 1661 г.